Театральная повесть

 

Действующие лица:

1.      Рафаэль Викторович Бумагин – ослепший известный танцор, коллекционирует шляпы и трости.

2.       Соня – дочь Бумагина, живёт с матерью в другом городе, готовится выйти замуж за испанца и покинуть СССР.

  3.     Вера Григорьевна – его двоюродная сестра. Её неуёмная энергия распространяется не только на дочь, но и , как ей кажется, «горемычную» судьбу брата, которую она упорно хочет пристроить под крыло какой-нибудь добропорядочной вдовушки.

4.      Аня – дочь Веры Григорьевны, готовится поступать в театральное училище.

5.      Лёва – ученик Бумагина, студент театрального училища.

6.    Рита Лотис – увлекается нетрадиционной медициной, её давняя страсть  – рок-н-ролл, намерена покорить сердце Бумагина.

7.   Мелисса Карловна – партийный работник, пишет диссертацию. Стратегическая цель – увлечь собой Бумагина.

8.      Настя – лирическая соседка Рафаэля Викторовича.

9.    Молодого Рафаэля и его бывшую жену Дину в воспоминаниях – мистериях обычно играют исполнители  роли Сони и Лёвы.

10.    Голоса за сценой.

11.    Доминошники, соседка Майка, её муж и студенты с гитарой, поющие насмешливые песни – резюме.

Пролог и Эпилог должны быть сняты «на цифру» и демонстрироваться проектором на большой экран.

Время действия – эпоха М. С. Горбачёва.

 

Пролог

    Из темноты, из тишины начинает прорастать одинокий звук, постепенно насыщаясь обертонами, диссонансами –  кажется, уже одновременно звучат все трубы мощного органа или тысячеликого хора.  Параллельно появлению звука в темноте начинает светиться тонкий лучик, будто плотную ночь, как чёрную фотографическую бумагу, проткнули штопальной иглой. Луч разрастается, сквозь колеблемую воду, сквозь толщу времён начинают проявляться пока ещё смутные черты знаменитой картины Сурикова «Боярыня Морозова».

   Мощный звук кластера обрывается, уступая колокольному звону: вскинутое к небу двуперстие, истовые огромные глаза боярыни в высокой боярской шапке – полулежит в розвальнях; в снегу в полуистлевшей нательной рубахе босой юродивый, голова прикрыта драной тряпицею, тянет к боярыне двуперстие. За санями бежит мальчик в меховой круглой шапочке, слева молодуха в цветастом платке взирает на боярыню с испугом и скрытым удивлением.  Изображение исчезает, словно погружаясь в водные глубины, картина меняется. Набатный звон сменяется праздничным. Нарядная толпа на бульваре провинциального сибирского города, жидкие молодые деревца, низкий штакетник, чеховские персонажи – форменные фуражки с кокардами военных, учителей, гимназистов, купеческие котелки, дамские шляпки с вуалями, щёгольские, заломленные на затылок канотье… У торца только что отстроенного торгового корпуса на высокой лестнице пожарный в блестящей каске с предохраняющим гребнем проверяет трубу – сегодня торжественное открытие нового прекрасного здания, о чём на тумбе афиша: «Царь Фёдор Иоаннович».

   Внезапно из-за тумбы выбегает странный тип, на голове радужный ирокез, на голом теле кожаная куртка-косуха с шипами-заклёпками, в руках – Шапка Мономаха. Лавируя, ныряя между гуляющими, он продирался к нервно газующему сияющему мотоциклу с точно таким же мотоциклистом с  ирокезом. Тот воровски оглядывался, поджидая подельника. Подбегая, парень натянул Шапку Мономаха как шлем и вскочил на заднее сидение. «Чёрт, чёрт!» – взвизгнули женщины. «Держите! Самозванец, калужский вор!» – указывал перстом в сторону удаляющегося мотоцикла пожарник со своей высокой лестницы… Захлёбываясь, тревожно звонила пожарная рында.

 

 Первая глава

  – Какое странное видение! Опять эта Шапка Мономаха меня преследует,  – это произнёс высокий пожилой человек в зелёной охотничьей шляпе с пёстрым ястребиным пером у тульи и кошкой на руках. Он стоял у настежь открытого окна мансарды. За окном бушевал май, было то благословенное утро, когда весёлое солнце гравирует молодые зелёные листики – всё это великолепие киношно-целлулоидно отражается в чисто вымытых окнах. 

– Уж не дать ли тебе таблетку? – озабоченно спросил человек кошку. – Ты так рвёшься на чердак к этим грязным котам. Сказать правду, мне тоже хочется на чердак, но не к твоим похотливым котам, а в моё солнечное детство. Как тогда, перекинуться через подоконник, два шага по карнизу, потом по гремящей крыше и нырнуть в слуховое окно. Но только так, чтобы не заметил злой печник, домовой слесарь старик Склянкин. А там уж друзья-товарищи – стратегический штаб борьбы с мальчишками соседнего двора. Вот так, дорогая Луиза Катарина фон Фишер, придётся тебе всё-таки давать таблетку. Ты слушай. Иногда туда на чердак приходила моя мать, ну понятно, по лестнице, не как мы, по крыше. Помнится,  это было уже после её отсидки в лагере. Я пошёл в первый класс,  а её арестовали за исторически неверную трактовку областничества. И вот там, на чердаке, она пересказывала нам истории Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Наизусть, представляешь? Наизусть. Не то, что твои коты, крикуны полуночные. Мы как-то теплели душами, агрессивность наша к соседским мальчишкам исчезала. Да, Катарина, потом я узнал, что Конан Дойль помог маме выжить в лагере.

Во дворе мужики играли в домино, доносились звонкие смачные удары по обитому жестью столу. – «Народ безмолствовал», – сказал Пушкин, – И забивают козла, добавил бы я. На всё! Как ты считаешь, Котя? – несколько театрально произнёс человек у окна.

– Ставь шестёрку, чего тянешь! – раздался требовательный хриплый голос регулярно пьющего человека. Хлопнула дверь в подъезде, и по асфальту застучали чёткие каблучки.

– Ой-ой-ой, –  заквохтал хриповатый.

– Майка с сумками, – сказал другой. – В магазин пошла, скоро свадьба.

– Ставь же!

Последовали два звонких удара.

– Лабарданс, – удовлетворённо заключил хриповатый.

– Рыба, что ль? – спросил кто-то.

– А ты не видишь?

– Почему лабарданс-то? – удивился молодой голос.

– Классику надо знать, – благодушно ответил хриповатый. – В «Ревизоре» у Гоголя так называют треску.

– Откуда ты такой благородный?

– По молодости в театре играли-с.

– Сейчас бы той тресочки копчёненькой, да под пиво, – сказал молодой.

– Ишь, чего захотел! При сухом-то законе и рыба не ловится.

– Ты эти свои антисоветские замечания оставь, лучше фишки мешай.

– Эй, мужик, – весело крикнул хрипатый, – ты шляпу-то сними, простудишься!

– Ты что, – оборвал его другой, – не знаешь что ли? Это знаменитый танцор Рафаэль Бумагин, во всех самых важных концертах участвовал. Софит взорвался – он ослеп.

– Ну, извините, я ж не знал.

– Не знал. А говоришь, актёром был.

– Да, когда же это было! Я же уезжал.

– Понятно, адрес известен. Я не злой, – примирительно ответил хрипатый, – тебе не пожелаю.

Человек в шляпе поморщился и с раздражением, но аккуратно, закрыл высокие створки окна.

– Быстро меня списали, быстро. Так ведь, Котя-Катарина? Объясни мне, что означает тот образ, который я увидел в последний миг, когда взорвался софит? В его зеркале появилось искажённое моё лицо, с дразнящим красным языком, в той же Шапке Мономаха, что была на мне – мы тогда репетировали Бориса Годунова – мечту всей моей жизни. В отражении  был я и не я. То был отвратительный лик грехов моих. Потому я и ослеп? Но ведь не совсем ослеп, силуэты я вижу. Кроме того, я обнаружил, что чувства мои стали иными, более острыми. Я стал гораздо лучше слышать и ощущать пространство. Раньше такого со мной не было. Может быть, это своеобразный подарок судьбы? Я должен им воспользоваться, во мне ещё много сил, мне представляется, что сейчас я мог бы танцевать даже лучше, чем прежде. Всё-таки накоплен огромный опыт. И что же с ним делать, только преподавать? Конечно, танцевать мне вряд ли разрешат, просто побоятся. Не за меня, за себя побоятся – как бы чего, не дай Бог, не вышло. Я их могу понять, но абсолютно уверен, что существует какой-то способ доказать, что я могу танцевать, и даже лучше, чем прежде. Слушай меня внимательно, Котя. А если протанцевать на крыше? Придумать особый выразительный танец, ведь я эту крышу, карниз и слуховое окно знаю с детства, наизусть. В последнее время часто вижу во сне, ощущаю все её загогулины, рёбра металлической кровли, решётчатую деревянную дверь слухового окна. Это ведь хорошая мысль, Котя, потрясающая, хоть и авантюрная. Пусть все увидят – Рафаэль Бумагин не умер!

Он посадил кошку на плечо и решительно подошёл к зеркальному, во всю стену, огромному стеллажу. Сдвинул одну из створок, обнажив целую коллекцию, как в антикварном магазине, шляп разных времён и народов, снял с себя охотничью. Подыскивая ей место, привычно, как ориентира, коснулся пальцами креста на Шапке Мономаха, затем, чуть пошарив руками на другой полке, достал чёрную шляпу-котелок и надвинул её на величественный купол своей головы.

– Меняем шляпы, господа, – произнёс он торжественно, – меняем судьбы.

Рядом стоял письменный стол, на котором стеной возвышалась записывающая и воспроизводящая аппаратура. Пощёлкал тумблерами, и грянуло танго Оскара Строка. Рафаэль Викторович пошёл кругами, горделиво откидывая голову на всякую затактовую синкопу, приговаривая: «Думать надо, думать надо, Котя».

Неожиданно зазвонил телефон, Рафаэль Викторович приглушил звуки бушующего танго и порывисто схватил телефон. «Ты, Лёва? А я думал, сестра, которая должна была на днях приехать. У  тебя новая идея? Приходи, приходи. Да, у меня тоже кое-что наклёвывается. Буду рад с тобой обсудить. Жду». Рафаэль Викторович опустил трубку на аппарат и сел в кресло, устроив кошку на коленях, аккуратно потянулся к коньячной бутылке и уже наполненной рюмке. Дотянувшись, иронично запел ещё свежим голосом: «Ты согрей мои старые чресла, дай-ка вспомнить былые деньки». Шляпу он не снимал, в обеих руках, как святыню, грел коньяк.

– Хороший коньяк, Луиза, пробуждает мысль и обостряет её. А в небольших количествах даже продлевает жизнь. Ну что, Луиза Катарина фон Фишер, проверим божественность напитка? Франция, Армения или цыганский табор? – он поднёс рюмку к носу кошки. – Ну же, что скажешь?

Кошка недовольно мяукнула и начала требовательно, тревожно рычать, как умеют делать это только кошки.

  – Что, Котя, вспомнила того кота на даче, который разлил и вылизал всю валерьянку? Хозяин его, конечно, сволочь, выкинул Барсика из окна прямо в костёр из жухлых листьев. А ты его пожалела, да?

Кошка уже мурчала что-то своё.

  – Тебя даже не остановил запах его опалённого бока и ушей.

Бумагин отпил или, пожалуй, лизнул коньяка.

– Хорошо, что мы тебе перевязали трубы, а то родились бы какие-нибудь дефективные подонки, только бы и знали, что охотиться за валерьянкой. Ты не переживай. Вот приедет сестра и, может быть, опять мы поедем на дачу, найдём тебе кота настоящего, достойного, с хорошей родословной. М-да, что-то мне не думается. Может, покурим? Из дыма всегда являются неожиданные мысли.

Кошка тревожно мяукнула.

– Да-да-да, извини, не будем. Как и ты, я прекрасно помню этот ужасный, обожжённый бок кота.

Затренькал механический звонок у входной двери. Бумагин посадил кошку на плечо и, вытянув вперёд руку, пошёл открывать.

– Кто там стучится в дверь ко мне? – спросил он игриво.

Женский голос в том же тоне ответил:

– Здесь живёт знаменитый маэстро?

– Все знаменитости покинули насиженные места, по нелепой случайности остался Лауреат премии Ленинского комсомола, танцмейстер, некто Рафаэль Бумагин, – он открыл дверь. – Будете входить?

– Уж раз Бумагин остался, зайдём, с превеликим удовольствием.

Зашли две женщины, нагруженные сумками: одна – прекрасного предбальзаковского возраста, другая – совсем юная, подвижная, как горный ручей.

– Здравствуй, дорогой брат, – говорила старшая, целуясь. – Прекрасно выглядишь, мой милый кузен.

– А я вас ждал три дня назад, – недоумевал Бумагин. – Здравствуй, Нюрочка-Мишурочка! – обнимал он племянницу и целовал в щёку. – По-моему, ты похорошела. Наливное яблочко!

– Ты представляешь, Рафа, – возмущённо говорила старшая, – поезда идут пустыми, а билетов не достать. Пришлось к знакомым обращаться. Ты можешь это объяснить?

– Разве можно объяснить идиотизм. А мы-то всё надеемся: перестройка, люди вроде начинают умнеть, а лучше не становится.

– Хм, надеемся. Надежды юношей питают, а мы уж кое-что видели.

– Раздевайтесь, сейчас я вас буду кормить.

– Нет-нет, Рафа, сначала мы пойдём  и сдадим документы в театральное училище, а поедим уж потом. Завтра там последний день сдачи документов, небось, народу уйма.

– Ну смотрите, буду ждать вас, – Бумагин напутственно помахал рукой и, уж собираясь закрывать дверь, услышал голос:

– Рафаэль Викторович, не закрывайте. Здравствуйте.

 

– Как кстати ты пришёл, Лёвушка! Сейчас мы с тобой позанимаемся, а потом, если у тебя будет время, ты мне немножечко поможешь. Возможно?

– С вами, Рафаэль Викторович, я хоть целый день.

– Спасибо тебе, Лев. Ты знаешь, у меня появилась идея нового танца, но это потом, сначала расскажи, что у тебя.

– А у меня вот что: недавно я посмотрел фильм старый, с Маяковским, «Девушка и хулиган».

– «Барышня и хулиган», – поправил Бумагин.

– Да-да, «Барышня и хулиган».

– Согласись, Лёвушка, есть стилистическая разница.

– Согласен.

– И как же ты представляешь этот танец?

– Мне кажется, характер хулигана – это чечётка.

– Так, ну а барышня?

– Может быть, барышня в стиле Дункан? Танцует босая?

– Так, любопытно. Ну а степом ты владеешь?

– Честно говоря, у меня не настоящий степ, корабельная чечётка. Пока служил, все учились на палубе.

– Ну, покажи. Кстати, вон там, в шкафу, у меня хранятся ботинки для степа. У тебя какой размер?

– Сорок третий.

–Ну, значит, подойдут. Возьми там, открой внизу.

Лев достал ботинки и дал пощупать Бумагину.

– Да, эти. Надевай и покажи.

Лев отчебучил, как говорят, корабельную чечётку. Причудливые ритмы он выстукивал не только подмётками, но и руками, выхлопывая их по всем частям тела, и даже падая, отжимался, продолжая выстукивать и выхлопывать. Наконец остановился и, тяжко дыша, неуверенно спросил:

– Ну, как?

– Замечательно! – смеясь, сказал Бумагин, – Это, прям-таки, отдельный номер, можно показывать. Из него, конечно, можно взять несколько элементов, наиболее эффектных, в общем, разъять его на составные части. Кстати, я заметил, что не совсем ровно бьёшь левой и правой ногами: мне кажется, ты немного выворачиваешь ступню правой, обрати внимание. Удары должны быть абсолютно одинаковыми, как левой, так и правой – это железный закон степа. А вот что касается барышни, надо подумать. Может быть, ей даже ввести некоторые элементы степа: она как бы пытается подражать или даже передразнивать кавалера, то есть хулигана. Так что «шерше ля фам» – ищите женщину, товарищ хулиган. А лучше барышню.

У входной двери раздался звонок.

– Я открою, – сказал Лёва.

– Нет-нет, я сам. Это, наверное, моя сестра с дочкой пришли, сдавали документы в театральное училище.

– Да? – Лёва с интересом ждал появления звонивших.

– Ну, сдали документы? – спросил Рафаэль Викторович, открыв дверь.

– Сдали, – досадливо ответила сестра. – Теперь бесконечные конкурсные отборы.

– Ну, сейчас мы будем вас кормить. Я не ждал вас так быстро.

– Не беспокойся, мы с собой много чего привезли. Сейчас я быстренько чего сооружу.

– О, да у вас тут школа бальных танцев, – сказала она, заходя в комнату.

– «Кавалеры, выбирайте дамов – там, где брошка, там перёд», – поддержал её Рафаэль Викторович.

Все засмеялись.

– Знакомьтесь, – сказал Бумагин, – это мой лучший ученик Лёва Кадышев, это моя племянница Анечка, поступает в театральное,  а это её мама, Вера Григорьевна.

– Очень приятно, – приветливо улыбнулась Вера Григорьевна. Анечка только поклонилась. Лёва с трудом отвёл глаза от Ани и смущённо произнёс:

– Мне очень приятно.

– Вы тут побеседуйте, а я на кухню, – решительно сказала Вера Григорьевна, – надеюсь, ты не сильно нарушил порядок, который я когда-то организовала?

– Свято соблюдал.

– Молодец! – и она удалилась.

– Ну, какой первый экзамен? – спросил Бумагин, обращаясь к Ане.

– Сначала собеседование,  там надо проплясать, и спеть, и прочитать что-нибудь.

– У тебя готово?

– Ну, спеть я готова, «Не искушай» Глинки, и сама себе проаккомпанирую. Что читать, я тоже решила – семнадцатую главу из «Доктора Живаго».

– Круто! – отозвался Лев.

– Я взяла несколько уроков у режиссёра нашей филармонии, – как бы оправдываясь, ответила Аня.

– А танцевать что? – с интересом спросил Рафаэль Викторович.

– Об этом я хотела с вами посоветоваться.

– А что ты можешь?

– Я занималась в студии, могу русский перепляс, танго, могу пасадобль.

– Показательней всего, конечно, русская, – ответил Бумагин, – в ней много замечательных фигур, но русскую будет танцевать большинство поступающих. Для танго нужен партнёр, а его, насколько я понимаю, у тебя нет.

– Я надеялась, вы мне поможете.

– Я, конечно, мог бы, но мне неудобно, я всё-таки преподаю в училище. А вот Лёва у нас большой мастер, вот с ним возможно. Ты согласен, Лёва?

– С большим удовольствием.

– Ну, тогда попробуем.

– Друзья мои, – объявила Вера Григорьевна, – всё в сторону, готовьтесь вкусить пирог с капустой и курочку. Анечка, помоги мне.

Вера Григорьевна вкатила два столика на колёсах, Аня внесла термос с кипятком и заварочный чайник.

– Может, немного выпьем? – спросил Бумагин.

– Нет-нет, – ответила Вера Григорьевна, – ни в коем случае! Нельзя расслабляться. Мы будем готовиться. Я абсолютно серьёзно скажу, Рафа, тебе нужна хозяйка – довольно этого холостяцкого быта. Так жить не годится. На кухне бедлам, в углах пыль.

– Ну, перестань, Вера, при детях! Ко мне, в конце концов, приходит соседка, довольно регулярно убирает.

– Нет-нет, я займусь этим делом.

– Что ты имеешь в виду?

– Что я имею в виду?! Я найду тебе невесту.

– Ой, Вера, зная твою основательность, прошу, не затевай этого. Мне и так хорошо. Анечка, хоть ты убереги меня!

– Ой, дядя Рафа, если мама сказала – значит всё!

– Можно подумать, вы только ради этого и приехали. Лёва, защити меня!

– А вы знаете, Рафаэль Викторович, в этом что-то есть. Напрашивается любопытный сюжет.

– Вот-вот, – подтвердила Вера Григорьевна и с интересом взглянула на Лёву. – Ешьте, пожалуйста! Замечательный пирог.

– Мастерство, несомненно, – многозначительно высказался Рафаэль Викторович.

Неожиданно раздался телефонный звонок. Рафаэль Викторович не спеша вытер салфеткой руку и взял телефонную трубку:

– Алло! Кто говорит? Соня? Сонечка! Боже мой, ты откуда звонишь? – он внимательно слушал, изредка вставляя «да, да, да». – В любой момент, когда только хочешь, приезжай! До встречи, Сонечка!

Он ещё некоторое время подержал трубку у уха, словно боялся прервать разговор, хотя давно уже раздавались короткие гудки. Ошарашенный, он сел. Все молчали.

– Моя дочка Соня, – наконец вымолвил он, не скрывая и не веря радости, которая его охватила.

– Что это вдруг? – удивлённо спросила Вера Григорьевна. - Столько лет не хотели ни знаться, ни видеться – и вот тебе на. Я всё понимаю, – продолжала она, не скрываясь. – У Дины другая семья. Но нельзя же на протяжении многих лет столь садистски последовательно лишать дочь связи с родным отцом, ну хоть какого-нибудь общения.

Бумагин, тягостно вздохнув, тихо сказал:

– Да будет воля твоя, Господи, – и мелко перекрестился.

– Ой, Рафа, смотреть на тебя тошно. Уж сколько лет прошло, столько успехов, столько поклонниц.

Неужели эта сидит в тебе занозой до сих пор? И ты до сих пор не понял, что всей огромной жизни слишком много для одной любви?

– Соня выходит замуж и уезжает за границу,  – Рафаэлю Викторовичу было неприятно слушать увещевания сестры. – Сонечка хочет повидаться, – сообщил Бумагин.

-Так-так! Уж ни маманя ли её подослала? Говорят, она развелась со своим академиком. Жуткий был ревнивец.

– Вера, оставь это, – он говорил с трудом. – Всякое в жизни бывает. Не говори, прошу, лишнего. Давайте лучше, пока Лев здесь, определимся, что удачней для показа на экзаменах. Кстати, Лев – чемпион по танго.

– Местного разлива, – смущаясь, улыбнулся Лев.

– Ну, сегодня местного, а завтра всесоюзного, а там глядишь и …

– Надо же, как приятно! – всплеснула руками Вера Григорьевна. – Прям, как рояль в кустах.

– Рояль с третьего курса театрального училища, – Бумагин дружески потрепал Льва по плечу. – И не просто рояль – какой-нибудь «Красный октябрь», а  настоящий «Стейнвей». Давайте попробуем.

Рафаэль Викторович включил магнитофон и чуть приглушил звук:

– Сейчас мы со Львом продемонстрируем фигуру, которую когда-то изобрели с Диной. Советую её тебе, Анечка, выучить и сделать кульминационной.

Бумагин подал руки Льву, подобно даме, и медленно изобразил несколько изящных движений, и при этом намеренно комично сложил по-женски губы бантиком. Все засмеялись, а Вера Григорьевна с некоторым подозрением прокомментировала:

– Прежде я тебя не замечала в такой роли.

– Чтобы не забывать, что ты мужчина, надо чуть-чуть побыть женщиной, – ответил Рафаэль Викторович.

– Ну-ну, – Вера Григорьевна поджала губы. – Анечка, ты запомнила движения?

– Сначала я поняла, как нужно двигаться, а потом, чтобы быть настоящей женщиной, надо побыть чуть-чуть мужчиной.

– Браво, дочь моя разумница.

– Браво, Нюрочка-Мишурочка, ты далеко пойдёшь.

Мимика Лёвы свидетельствовала о полном восхищении будущей юной актрисой.

– И сейчас мы покажем ещё раз, но уже в нормальном темпе танго.

Бумагин увеличил громкость, подошёл к Лёве и продемонстрировал фигуру без всяких комических прикрас. Это выглядело неожиданно эротически.

– Сможешь повторить? – спросил он Аню.

 Она помолчала, словно набираясь решимости, потом сказала:

– Попробую, – и подошла к Лёве. – Только один раз медленно, пожалуйста, уберите звук.

Бумагин положил одну руку на спину Ане, другую – на бедро, как бы ведя её.

Несколько смущаясь, она чуть присела, голенью правой ноги провела у колена Льва, затем стремительно встав на левый мысок, развернулась вправо и высоко выкинула ногу в сторону.

– У тебя, Анюта, определённо, пластический талант, – сказал он серьёзно и вдруг отпрянул. Противная рожа в Шапке Мономаха с отвратительным красным языком вспыхнула где-то сверху.

– Что с электричеством? – воскликнул испуганно он.

Но яркий красноватый свет переместился куда-то вбок, он услышал последние звуки танго и увидел танцевальную пару – Рафаэль и Дина.

В руках у молодого человека шляпа, которая только что была на нём, на спине неловко примётанный белый сатиновый квадрат с номером тринадцать, на заднем плане  за столом – жюри, поднимают картонки с оценками: десять, десять, десять –  у всех шестерых десятки. Что это, мистика сна или внезапно возникшее воспоминание? Мгновение, остановившее бег времени: аплодируют или это шум прибоя? Движения замедленны. Девушка с раздражением вытягивает шляпу из рук партнёра, надевает ему на голову и прихлопывает ладонью сверху.

 – Всё, – говорит она. – Больше  не хочу быть дрессированной лошадью в цирке. Я ухожу, – говорит она медленно и после паузы добавляет: совсем.

И затем-то ли летит, то ли бежит к молодому человеку, остановившемуся в растворе дверей. Бумагин прежде никогда его не видел. Борода, очки.

– Соня, Соня где? – кричит Рафаэль вдогонку. И уже почти истаивая в тёмном зеве двери, Дина оборачивается, произносит змеиным шёпотом:

– Она в надёжном месте, у моих родителей.

Видение гаснет. Бумагин приходит в себя. Все стоят в парализующей растерянности.

– Где моя лечебная кошка Катарина фон Фишер? – словно оправдываясь, с неловкой усмешкой говорит Рафаэль Викторович.

– Да вот она, у меня на коленях, надоела, царапучая такая. Возьми, - Вера Григорьевна с облегчением сажает кошку на плечо Бумагину.

 –Что-то душно, – говорит он.

Лёва с готовностью бросается к окну и распахивает его. В весеннем вечернем воздухе со свистом носятся хлопотливые ласточки, настраиваясь, звенит гитара.

– В такую пору судак берёт знатно, – мечтательно говорит Лёва.

– А что? – с готовностью подхватывает Бумагин. – Возьми мой спиннинг – и вперёд, если хочешь, и болотные сапоги. Глядишь, завтра нас накормишь свежей рыбкой. Заодно и госпожу фон Фишер.

– Запросто! – говорит Лёва решительно.

– Ну, так возьми. Всё моё рыболовное хозяйство в кладовке.

Лев достал спиннинг, стал его внимательно рассматривать.

– Там ещё коробка с блёснами, – подсказал Бумагин. Он расслабленно сидел в своём кресле. Аня несколько раз уходила на кухню и возвращалась со стопками чисто вымытой посуды.

Мать, сидя у стола с перекинутым через плечо огромным полотенцем, протирала её тщательно, смотрела на свет, затем на донышко.

– Добротный фарфор!