Юлия Федорищева  «Добро пожаловать в...»

Первое послеинститутское лето шумело, кренилось и неуклонно валилось в пропасть. Я находился на испытательном сроке и старался вести себя хорошо. Я раскрашивал карты, линовал журналы, клеил этикетки, разбирал письма и изредка отвечал на внешние звонки. Для этого мне приходилось запирать свою глухую комнатку с познавательным видом на рельеф Воскресенской горы и садиться в кресло оператора в кабинете напротив. Вообще-то операторов в бюро было двое: Иван и Инесса Сергеевна. Но Иван взял отпуск, а Инесса Сергеевна дважды в неделю отпрашивалась на лечебную физкультуру. В часы физкультуры её замещал я.

Это были волнующие часы. Оператор отвечал на первичные запросы и при необходимости передавал их диспетчерам, а необходимость возникала, если звонили следопыты. Диспетчеры занимали практически весь первый этаж бюро. Всего их было восемьдесят пять. Их рабочие места в каждом отдельно взятом кабинете напоминали хитроумную мозаику: разнокалиберные и разнонаправленные столы смотрели во все стороны. Столов было много, и перед каждым сотрудником стоял обязательный монитор с динамической картой региона. Диспетчеры беседовали со следопытами в наушниках, посылая голоса в звукоприёмники, и не мешали друг другу. Они давали консультации и переправляли полученную информацию в научно-исследовательский отдел – претенциозный отдел теоретических выкладок, гипотез, научных слётов и конференций. Диспетчеры были посредниками между практиками и теоретиками, и я немного завидовал им, но я был равнодушен к теоретикам. Я считал полубогами следопытов.

Их официальный штаб с небольшим общежитием располагался на третьем этаже, но на двери его висел замок: летом следопыты редко наведывались в свои пенаты. За два месяца работы в бюро я не видел ни одного из них. Они представлялись мне романтически – высокими, спортивными людьми в куртках и сапогах, с увесистыми рюкзаками. По своей неопытности я не мог вникнуть в специфику их работы, но, рассыпанные по всем регионам страны, они исследовали её. Они работали в городах, и сельских местностях, и даже в закрытых природных зонах, и исследования их были связаны с длительными командировками – вот что я понимал, и этого было достаточно.

Оператор я был никудышный. Я не различал интонации следопытов, не мог запомнить их имена и не соображал, с каким диспетчером каждого из них следует соединять. Но именно к этой группе, к этой касте я – ещё совсем посторонний здесь человек – стремился всеми фибрами души, и отблеск её сияния падал на невозмутимых и деловитых диспетчеров. Следопытство было вершиной, которой я тайно мечтал достигнуть. Пока же моего опыта хватало лишь на то, чтобы щёлкнуть клавишей телефона и солидно сказать: «Обруб, 4». Так отвечали операторы. Просто Обруб, 4. Все понимали, о чём речь. Случайным абонентам отвечали развёрнуто: «Научно-исследовательское бюро». Это невыразительное наименование значилось и на городской карте.

В июне я окончил Томский педагогический университет и, согласно диплому, должен был обучать школьников истории. Мой отец был директором бюро, членом Сибирского Президиума, и ценой титанических усилий я упросил его принять меня на испытательный срок. Я согласился даже с испытанием длиной в три месяца, противоречащим внутренним правилам. Когда я робко заикнулся об этом нарушении, отец измерил меня холодным взглядом и сказал:

- Во-первых, ты мой сын.

С этим я не мог поспорить.

- Во-вторых, – продолжил он, – ты попадёшь в бюро иначе, чем остальные. Сначала мы выявляем потенциал, а потом уже принимаем на работу. И многие приходят к нам уже со специальным образованием.

В глубине души я осознавал, что он поддался на уговоры лишь из-за тайного чувства вины. Мы жили в одном городе, но в разных его районах – он сам по себе, мы с матерью сами по себе, и так продолжалось уже одиннадцать лет. Специальное образование я получить не мог. Второе высшее я бы не потянул, истратив все силы на первое. Конечно, мне следовало поступать в политехнический университет, где изучали биотехнологию, прикладную геологию и землеустройство. Эти науки, как я думал, больше пригодились бы будущему следопыту. Но, закончив школу, о бюро я ещё не помышлял и избрал наиболее лёгкий путь, став историком. Уже позже, изныв от сессий, устав на практике от глупых детей, а в большей степени – уязвлённый замужеством девушки своей мечты, которая на четвёртом курсе вышла за физика-ядерщика, я возмечтал о подвигах. На протяжении многих лет я слышал от отца о ценности для сотрудников бюро природных данных, восполняющих отсутствие профильного образования. Поэтому я решил оскорбиться и сухо заметил:

- Хочешь сказать, у меня нет вообще никакого потенциала?

Отец, не дрогнув, преспокойно ответил:

- Есть. Незначительный.

- Я могу его развить, – не очень уверенно сказал я, решив отложить рефлексию на потом.

- Можешь, – согласился отец. – А можешь и не развить. Что ж. Начнёшь с самых примитивных прикладных задач. Не волнуйся, их будет достаточно.

Их и в самом деле было достаточно. Каждый понедельник я являлся к своему куратору –Настасье Филипповне из научно-исследовательского отдела – за очередной партией поистине примитивных задач. Я окидывал взглядом громадный зал с рядами длинных золотистых столов, совсем не похожих на диспетчерские. Склонившись за ними, теоретики увлечённо чертили, считали, изучали литературу, готовили статьи и переписывались с коллегами. Они редко обращали внимание на меня. Потом я шёл к себе.

Отец посоветовал мне между делами заглядывать в библиотеку. Библиотека, по его словам, славилась на всю Сибирь коллекцией редкой специализированной литературы, но мысль о книгах меня ужасала. Научных изысканий я достаточно нахлебался за время учёбы. Я и без того изнывал от одиночества и рутины. Монотонная работа в пустой комнате высасывала мозги. Я уплывал по волнам мыслей, нехотя возвращался. Мне начинало казаться, что со мной сыграли злую шутку, что мои представления о бюро и его многообразной деятельности, усвоенные с десяти примерно лет, были только фантазией. Я сидел на стуле в старинном здании по адресу Обруб, 4 в комнате с зелёными стенами и реалистичными имитациями теней животных на них. Мне чудилось, что я попал в чужой затянувшийся сон и не могу из него выкарабкаться. Тени совы, вороны, кота, медведя и волка, повернувшись друг к другу, безмолвно обсуждали меня. В бюро со мной здоровались и прощались довольно приветливо, сторож Григорий узнавал меня и давно не просил предъявить временный пропуск, но никто не пытался узнать меня поближе. Зачем? Может быть, не обнаружив никакого потенциала, я исчезну сам собой к осени.

Так невнятно протекало лето. Мечты о настоящем задании, заслуженном мной в процессе линования журналов, становились всё призрачнее. После работы я в лёгком тумане слонялся по городу, присаживаясь то на одну скамейку, то на другую. Потом шёл домой, и мать не спрашивала меня, как обстоят дела. Она никогда не пыталась переубедить меня в принципиальных вопросах, но относилась к работе в бюро как ко временному капризу. Она считала, что я не смогу укорениться там, но не говорила этого прямо. Сначала меня задевало её отношение. Но чем дальше, тем больше смысла я видел в нём.

В августе дело сдвинулось с мёртвой точки.

Во-первых, из отпуска вернулся оператор Иван Воробьёв. Мы быстро сдружились. Он был на три года старше и отличался на редкость здравым оптимизмом.

- Не бери в голову, – сказал мне Иван в первый же день. – У нас не так уж много профильных специалистов. Настоящая учёба начинается здесь.

Хотя он всего лишь повторил то, что я слышал ранее от отца, его слова приободрили меня. Он нечасто виделся со следопытами, но по телефону держался с ними непринуждённо и бодро. Он заставил меня ходить на обед в общую столовую. За обедом Иван охотно рассказывал о проведённом в Хакассии отпуске, о своей институтской жизни, о теоретиках и диспетчерах. Он знал, кто из них какой институт окончил и какими судьбами попал в бюро. Иван называл их по именам и тут же знакомил меня с ними, окликая то одного, то другого. Ивана в коллективе любили, и общая благосклонность заодно доставалась мне. Я познакомился с теоретиком Дашей, которая охотно болтала и смеялась с нами, но уклончиво говорила о своих обязанностях; с близнецами, теоретиками Степаном и Валерием – будущими научными светилами; с диспетчерами Алёной, Таней и Светой. Жизнь приобрела некоторые оттенки. Я перестал чувствовать себя отщепенцем. Выяснилось, что в бюро ко мне относятся с насмешливым сочувствием. Все понимали, что исполнять обязанности лаборанта с высшим образованием не очень-то приятно, но решение отца не осуждали. Напротив, считали его обоснованным. О моей будущности предположений никто не высказывал. Здесь вообще придерживались туманной линии общения, когда дело касалось профессиональной деятельности. Иван высказывался прямее всех.

- Ты, конечно, хочешь быть следопытом, – как-то сказал Иван. – Все этого сначала хотят.

- А потом? – удивился я.

- Потом – по-разному. Ты же слышал, что в бюро берут людей с данными?

Я кивнул.

- Это о следопытах. Ты можешь стать классным диспетчером, оператором или даже теоретиком, если любишь научную работу. Но следопытом без способностей не стать. Здесь важно равновесие. Тебе Никита Андреевич что на этот счёт говорил?

Никита Андреевич был мой отец. За лето мы встретились с ним раз или два в коридорах. Я промямлил нечто неопределённое и быстро спросил:

- Ты тоже хотел стать следопытом?

- Я – нет, – строго ответил Иван. – У меня мать болела. Я пришёл работать оператором. Теперь она поправилась, да и сестра с мужем переехала поближе. Поживём – увидим.

Но я понял, что Иван мечтает о том же, о чём и я.

Возможно, именно с его подачи… а, может быть, и нет… до меня стали доходить смутные слухи… так, предположения… но основанные на некоторых фактах… одним словом, в конце лета в Москву собирались послать нового следопыта. Только одного. Одного-единственного счастливчика, перед которым открывалась вся огромная Москва. Кто им был, не уточнялось. И я бы ничего такого не заподозрил, но при упоминании о Москве многие косились на меня. Кто-то лукаво, кто-то с сомнением. Сначала я не понимал. Потом понял, и у меня перехватило дыхание. Воображение не дремало, и пара многозначительных взглядов стала казаться неопровержимым доказательством. Я даже испугался. Я оторопел. Заслуживал ли я такой чести? Да, я целое лето провёл в душной комнате, линуя журналы, но…

Август близился к середине.

Двадцать третьего августа отец впервые за лето вызвал меня к себе в кабинет.

Я пришёл. Я сел на краешек стула в его офисе, обклеенном неизвестными мне картами с многочисленными красными отметинами. Я смотрел на безмятежно вращающийся глобус и слушал тихий плеск воды в напольном фонтанчике у двери. Тяжёлые бордовые шторы не пропускали солнце. Два телефона – красный и синий – стояли по обе стороны стола. Три монитора размещались в центре его и по бокам. Я знал, что они предназначены для онлайн-встреч Президиума. Мониторы приглушенно светились – это означало, что очередная встреча закончилась незадолго до моего визита.

- Игорь, – сказал отец, задумчиво катая ручку по столу. – Думаю, пора поговорить.

Сердце трепыхнулось. Я молчал. Мне вновь подумалось, что всё было ужасной ошибкой. Я оглянулся на дни, проведённые с тенями животных, и отчётливо осознал, как ничтожны были мои вялые потуги приобщиться к жизни бюро.

- Я вижу, вы подружились с Иваном, – сказал отец.

Я молча кивнул.

- Благодаря ему стало легче общаться с коллективом, правда?

Я снова кивнул. Отец внимательно смотрел на меня. Он смотрел довольно долго.

- Ты посещал библиотеку? – спросил он наконец.

Я знал, что он не любит оправданий, поэтому мужественно и честно ответил:

- Нет.

Отец помолчал.

- Ты хочешь работать в бюро, – сказал он, как бы размышляя вслух. – Но не пытаешься даже разобраться в первооснове того, чем мы занимаемся. Ты не любознателен, Игорь.

- Я всё время тратил на работу, – ответил я, потому что это была правда.

Отец покачал головой.

- Учиться – твоя работа. Учиться, чтобы понимать. Я думал, что ты осознаешь это сам.

Он вздохнул и, бросив ручку, забарабанил по столу пальцами.

- Тебе нравится Томск? – вдруг спросил он немного погодя. – Что ты о нём думаешь?

Мне было трудно собраться с мыслями. Я окончательно запутался.

- Ну, это мой родной город, – промямлил я, как будто переводил фразу из темы «Приветствие» на уроке английского. И не знал, что ещё добавить.

Отец подождал ещё и коротко сказал:

- Понятно.

Я сидел, опустив голову. С каждой секундой становилось всё яснее, что в бюро я не задержусь. Мечты о Москве лопнули, как мыльный пузырь. Кем я, в самом деле, возомнил себя? Я вспомнил всегда оживлённого, подтянутого Ивана и испытал столь жгучий приступ чувства неполноценности, что чуть не вскочил со стула. Страшно хотелось скупо попрощаться и, расправив плечи, уйти. Забыть о бюро и, стиснув зубы, жить дальше!

- Мы тут говорили о тебе только что, – негромко сказал отец. – Были высказаны разные предположения. Но в итоге мы решили дать тебе шанс.

Я вздрогнул.

- Ты отправишься в командировку. Я уже договорился с Порфирием.

В ушах звенело. В голове билась и металась Москва, и я никак не мог сообразить, кто такой Порфирий. Потом сообразил и испытал ощущение, как будто качнувшаяся под ногами земля лихо качнулась в обратную сторону и принялась повторять эту штуку снова и снова.

- Дядя Порфирий? – слабым голосом спросил я. – Из Новосибирска?

- Да, – сказал отец. – Ты отправишься туда завтра вечером.

Так решилась моя судьба.

Это было нелегко. Но я собрался с духом и, когда уши перестали мучительно пылать, почти равнодушно спросил:

- Что мне придётся делать?

Тут отец впервые улыбнулся.

- С этим тебе и предстоит разобраться, – сказал он. – Самостоятельно.

На следующий день после того, как Иван сел в самолёт до Москвы, в девять часов утра по новосибирскому времени я стоял на огромной привокзальной площади, по-субботнему пустынной. Люди с чемоданами торопливо рассеивались по ней. За моей спиной нежно зеленело здание вокзала, и над ним нависали клочковатые лиловые тучи.

Голова отчаянно гудела: я сел в поезд ночью и не выспался. В промежутках забытья мозг продолжал напряжённо работать. Я мучился от мрачных предчувствий и страха сорвать задание, смысл которого был мне решительно неясен. Я даже раздумывал, не следовало ли мне отказаться прямо там, в кабинете отца. Отказаться и вернуться в реальный мир без тайн и недосказанностей. Но было поздно. Я ехал в Новосибирск.

Я обозревал вокзальную площадь Новосибирска.

Моросил раздражающий дождь. Мимо остановки проезжали полупустые автобусы. Две чёрные собаки, похожие на волков, стояли, задумчиво помахивая хвостами, и смотрели вдаль. Одна оглянулась на меня, что-то негромко сказала другой, и они рысцой побежали в сторону. Разномастные безликие здания, заляпанные баннерами и вывесками кафе, торчали по бокам площади, создавая удручающую картину. Из их массы особенно выдавалось одно – прямоугольное, высокое и безапелляционное, сурово созерцающее меня. Вроде бы это была гостиница. Пронизывающий ветер выхватывал из урн мусор и пригоршнями разбрасывал вокруг. Я застегнул ветровку.

Я мог поехать на метро, но решил испить свою чашу до дна и пойти пешком, ориентируясь по навигатору. Дядя Порфирий жил на улице Красный проспект в доме 64 и должен был встретить меня. Я свернул направо и побрёл по неприветливой длинной магистрали. Плотные монолиты зданий тянулись по обе её стороны. Витрины магазинов и двери между ними выглядели как провалы в темноту, и безглазые манекены навевали жуть. Мне попадались редкие жители, бредущие по своим делам в эту рань, и ни одного симпатичного лица по пути я не заметил. Проносились утренние машины, создавая ощущение хоть какой-то жизни.

Я дошёл до конца магистрали, пересёк два светофора и попал на Красный проспект. Поодаль мелькнул гигантским куполом театр, в котором я был в детстве на балете «Спящая красавица». Сейчас, в обрамлении хмурого неба, театр выглядел выцветшим и поникшим. На развязке особенно бросались в глаза масштабы улиц, неприлично огромных в сравнении с томскими. Моя неприязнь к городу разрасталась против воли. Я побрёл по Красному проспекту, поглядывая на жирную красную точку в навигаторе, обозначающую дом 64. Тем временем дождь усилился. Я прислонился к ближайшему киоску, порылся в рюкзаке и вытащил зонтик. Стоило мне раскрыть его, как ветер, налетевший со всех четырёх сторон света, принялся выкручивать зонт на все лады. Ткань натянулась до предела, и спицы вознамерились лопнуть. Я чертыхнулся и сложил его. Ветер немедленно стих. Я осмелился снова раскрыть зонт, так как дождь набирал обороты. Мгновенный порыв дёрнул его с бешеной силой и чуть не вырвал. Это повторялось несколько раз. Я сдался и понёс зонтик в руке.

Доступ к дому 64 был перекрыт ограждением, и во дворе не виднелось ни одной живой души. Некоторую надежду внушала будка охраны за оградой. Я приблизился к домофону и набрал номер квартиры. Охранник должен был отозваться, уточнить, к кому я направляюсь, и пропустить меня, но никто не отзывался. Я оглянулся. Пешеходы не выражали желания проникнуть во двор негостеприимного дома, да и пешеходов, по правде говоря, не было. Я набрал номер квартиры ещё раз. Ничего не произошло. Тогда я принялся звонить дяде Порфирию прямо под дождём.

Никто не отвечал. Положение было дурацким. Дождь весело припустил ещё сильнее, и возникший вновь ветер ласково потрепал меня за нос. Я набрал номер квартиры в третий раз с тем же эффектом. Потом без особых иллюзий позвонил напоследок, и вдруг дядя Порфирий откликнулся таким жизнерадостным, полным сил и здоровья голосом, что я приободрился:

- Аллэ! Кто это? Это не Игорь?

- Дядя Порфирий, это я! – закричал я. – Я не могу к вам попасть, никто не открывает!

- Да ну?! – весело удивился он. Фоном звучали смутные голоса. – Опять охрана в картишки перекидывается? Негодяи! Но ты бы всё равно напрасно попал во двор, так как меня срочно вызвали на работу. Слушай! Приезжай-ка ты ко мне. Я тебе отдам ключи!

- А куда ехать, куда ехать?! – вскричал я сквозь завывания ветра и шум проносящегося автомобиля, смачно врезающегося колёсами в лужи.

- Ехать? Да очень просто! На автовокзале я работаю, ну ты не знаешь! Вот что! Перейди дорогу и увидишь остановку. Сядешь в автобус 28 и езжай прямо до автовокзала, никуда не сворачивая! Как увидишь автовокзал, обойдёшь его кругом и зайдёшь со служебного входа. Скажешь, что в издательство «Ариадна» и поднимешься на третий этаж. Запомнил?..

Я пошарил в карманах в поисках мелочи. Попытался вытащить кошелёк, но он где-то застрял. Судя по всему, перемешался с чем-то в рюкзаке и теперь лежал под бельём и запасными носками. Я плюнул и пошёл пешком в обратную сторону. К автовокзалу.

Вновь я дошёл до оперного театра и вновь пристально взглянул на его крышу. Нет, на сей раз он был решительно неприветлив со мной. Казалось, что внутри он абсолютно пуст и по залам его гуляют лишь сквозняки. Тоскливый и пронзительный, похожий на птичий, крик отозвался на эту мысль. Красивый и одновременно леденящий, он разнёсся высоко в воздухе и медленно растаял. Я вздрогнул и, натянув капюшон, ускорил шаг.

Было около одиннадцати часов, но стояли сумерки. Афиши филармонии, красочно сообщающие о предстоящих концертах сезона, вызвали у меня чувство глубокого недоверия. Потом я спустился в подземный переход и запутался в нём, несколько раз выползая на поверхность в ненужных мне местах. Наконец я вылез там, где надо, и продолжил путь по главной улице города. Так дружелюбно сообщил мне навигатор.

Проспект словно бы немного принарядился в этой части. Здесь было больше старых построек, в них обитали стилизованные кафе с кокетливыми рисунками на грифельных досках у входа. Высаженные вдоль проспекта деревья придавали улице шарм и скрывали гигантскую проезжую часть, нервирующую меня. Только я подумал о деревьях, как старушка в ситцевом платье выросла, словно из-под земли, качнулась ко мне и тонким голосом пропела:

- Подай, сыночек, подай! Ради Христа, ради Христа!

Я с раннего детства не терпел попрошаек. Они вызывали у меня почти мистический ужас. Я отшатнулся и тотчас упёрся взглядом в припаркованную у остановки полицейскую машину. Чуть поодаль молодой человек с низким лбом сметал в совок осколки разбитой витрины. Судя по всему, повреждения были свежими. Когда я поравнялся с ним, парень вскинул голову и мрачно посмотрел на меня. Я машинально притормозил.

- Вольфганга не видел? – спросил он с грубоватой фамильярностью.

Я опешил.

- Н-нет.

- Точно не видел? И Медузу не видел?

Я хлопал глазами. Парень ухмыльнулся.

- И Барубу не видел? – весело и громко спросил он, откровенно скалясь надо мной. – Никого не видел?! Ну ты и лопух!..

Я резко тронулся с места, слыша его противный смех, и некоторое время шёл быстро, не поднимая глаз. Галопом пробежал маленький скверик с памятником кому-то. С противоположной стороны проспекта на меня строго взирало огромное серое здание – судя по всему, какой-то музей. По соседству с ним размещался ещё один исполин, а дальше на первый план выходил красный храм, за которым так называемая историческая часть города обрывалась. Труба пешеходного перехода успокаивающе нависла надо мной.

На автовокзале всё выглядело почти нормально, по-человечески. Механический женский голос сообщал время до отбытия очередного автобуса, люди выходили и заходили в здание с тюками и сумками. Автовокзал не блистал красотой. Вообще-то он был просто обшарпанным, но примирил меня с окружающей обстановкой. Я обогнул здание, нашёл служебный вход и послушно сообщил охраннику про издательство «Ариадна». Тот равнодушно кивнул, и я пустился наверх по узкой лестнице. Прошёл по аккуратненькому коридору, читая таблички на дверях, пока не наткнулся на нужную. Постучался и заглянул.

В крошечной комнате с жалюзи сидели за компьютерами две девушки боком друг к другу. Одна была белобрысая, с толстой косой и огромным бантом на её конце. Вторая – ярко накрашенная, с дерзкими чёрными глазами. И в красном сарафане. Возле её монитора на совершенно пустом столе стояла набитая ватой неуклюжая фигурка. За стеной слышался праздничный звон бокалов.

- О, человек пришёл! – сказала чёрная громко и отчётливо. – Вы к кому?

- К Порфирию Павловичу, – ответил я, смутившись. Чёрная сверкнула зубами.

- Он сейчас занят, – лениво сказала она. – Посидите, выпейте чаю.

Я потоптался и сел на кожаный диван в углу. Белобрысая искоса посмотрела на меня.

- Вы его племянник? – зевнув, спросила чёрная.

Я кивнул.

- Откуда приехали?

Я удивился. Потом сообразил, что за плечами у меня набитый рюкзак.

- Из Томска.

Чёрная почему-то засмеялась, и белобрысая улыбнулась тоже.

- Хороший город, – одобрила чёрная. – Места у вас благодатные.

Она потянулась и, потеряв интерес ко мне, обратилась к соседке:

- Что, Козлонос опять сегодня приходил?

Та засмеялась.

- Приходил. Цветы приносил. Я велела Надьке из массажного салона отнести.

Чёрная снова сверкнула зубами, на этот раз с явной злобой.

- Как же надоел. На-до-ел! – надув губы, повторила она и, выдернув из волос шпильку, с размаху воткнула её в фигурку на столе. – Чтоб у него с-сердце в груди перевернулось!

Я тихо кашлянул и стал смотреть в стену.

- Вы не обращайте внимания, – любезно сказала белобрысая. Она явно была более добродушной девушкой. – Это экономист из фирмы этажом ниже. Мы его Козлоносом зовём, потому что он старый уже и Майе в женихи набивается. Проходу не даёт. А самому скоро на пенсию, и трое внуков.

Я не нашёлся, что ответить. Но подумал и нашёлся:

- Может быть, Порфирий Павлович меня всё-таки примет? Он меня сам позвал.

- А, – без интереса сказала белобрысая. – Конечно, примет. Проходите.

И махнула рукой на соседнюю комнату. За ней обнаружилось просторное помещение, в котором шесть или семь молодых людей отмечали радостное событие – то ли получку, то ли день рождения. Я немного увяз в конфетти и ленточках, но благополучно выбрался и на одной ноге влетел прямо в дядин кабинет, каким-то образом с рюмкой шампанского в руке.

- А! – радостно крикнул дядя, обернувшись. Он стоял у книжного шкафа на табурете, листая толстую папку. – Вот и ты! Что-то долго ехал! Заблудился?

Я снял с уха ленточку и аккуратно поставил рюмку. Дядя неожиданно легко спрыгнул с табурета, бросил папку на стол и радушно хлопнул меня по плечу. Потом пригнулся и, поправив очки, внимательно посмотрел в глаза.

- Не понравился тебе Новосибирск? – он тонко усмехнулся. – Ничего. Ничего, привыкнешь. Никита тебе в дорогу ничего почитать не давал?

- Давал… кажется. Книжку тоненькую.

- Ты её, конечно, не читал?

Я покачал головой.

- Ночью в поезд сел. Волновался.

- Волновался… – повторил дядя задумчиво. – Ну, что ж. Может, оно так и лучше. Слушай, дело вот в чём. Мне придётся сейчас съездить в одно место, а потом меня на служебной машине подбросят до дома. Я бы тебя взял с собой, но боюсь, ты соскучишься. Кроме того, ты, наверное, проголодался. Я, растяпа, сказал, чтобы ты заехал ко мне за ключами! А ключи оставил охране во дворе, специально для тебя! Из головы вылетело напрочь! Хочешь здесь остаться? Девочки для тебя что-нибудь разогреют в микроволновке. Тем более Митька наш, верстальщик, свадьбу вчера сыграл, вот празднуют ребята. Могут тебе кусок торта найти.

Я решительно помотал головой.

- Не хочешь? – дядя расстроился. – Ну вот что. Ты тогда погуляй, зайди в кафе какое-нибудь. Одним словом, освойся на местности, понимаешь? Как буду дома, я тебе наберу. А потом поговорим. Тебе Никита ведь ничего не объяснял? Его стиль. Ну, разберёмся. Разберёмся, чем ты тут займёшься. Договорились?

Я расстегнул рюкзак и нашёл кошелёк. Он действительно завалился за пакет с носками. Я откланялся и покинул дядины владения, вновь прорвавшись сквозь конфетти и поздравления. Чёрная в сарафане на прощание мило улыбнулась мне и крикнула:

- Будешь проездом в Томске – передавай привет нашим!

Я проглотил вопрос «Что значит проездом?!», подавил другой: «Каким ещё нашим?!», молча посмотрел на неё и вывалился из кабинета, отдуваясь. На первом этаже я посторонился, пропуская наверх мужчину с козлиной бородкой. Лицо у него было серое. Он обошёл меня, поставил ногу на ступеньку и остановился. Спина его была напряжена, как у человека, испытывающего боль.

- С вами всё в порядке? – невольно спросил я.

Он неуклюже и осторожно повернул голову в мою сторону. Я скользнул взглядом по его длинному и покатому носу, вместе с бородкой придающему удивительное сходство с козлом. Он шумно подышал и старческим голосом отозвался:

- Ничего, спасибо. Сердце прихватило. Ничего, ничего.

Медленно отвернул голову и поплёлся наверх.

В глубокой задумчивости я вышел на улицу.

Лил дождь. Я не знал, куда мне себя деть. Я не знал, зачем я сюда приехал.

Оставив позади автовокзал, я вновь побрёл по Красному проспекту. Та же ситцевая старушка вывернулась из-за угла, протянула руку и ясным голосом пропела:

- Подай, сыночек, подай! Ради Христа, ради Христа!

Я что-то пробормотал и прошёл мимо. Вторая старуха, приземистая и широкоплечая, стояла на перекрёстке совершенно неподвижно. Я отвёл глаза. Боковым зрением видел, что она медленно повернула голову ко мне. Не знаю, почему, но я почти побежал. Уже миновал её и только вздохнул с облегчением, как что-то ударило меня в спину. Я сбился с шага, обернулся в прыжке. Рядом никого не было. На земле у ног не валялся никакой булыжник. Старуха, так же стоя на перекрёстке, провожала меня пристальным тяжёлым взглядом. Я бросился вперёд и чуть не столкнулся с краснолицым мужиком, бережно несущим круглый деревянный бочонок.

- Пчёл купить не желаете? – душевно спросил он и сунул бочонок прямо мне под нос. Из-под сдвинутой крышки донеслось утробное и страшное гудение.

Я панически пробормотал «Спасибо, нет денег!» и бросился прочь.

Я добрался до скверика с памятником и рухнул на скамейку под деревом.

Дождь припустил с новой силой. Я ощупал рюкзак и понял, что где-то потерял зонтик.

Мимо, не обращая внимания на дождь, прошла женщина с ребёнком. Ребёнок, держась за её руку, серьёзно и совсем не по-детски посмотрел на меня.

Город пугал меня. Город не желал принимать меня.

Мучительно болела голова. Сидя на сырой скамейке, я перебирал в памяти летние дни, предшествующие моей поездке. Один за другим. Я вспомнил самый первый разговор с отцом. Вспомнил глухую комнатку с зелёными стенами. Вспомнил диспетчерскую и научно-исследовательский отдел, интерьерами навевавший мысли о романах Стругацких. Спал я или всё это происходило наяву? После окончания университета началась странная, не укладывающаяся в рамки нормального жизнь. Я словно балансировал на грани между... Но почему? Чем, позвольте, бюро отличалось от любого другого места?

Паника сменилась апатией, но мало-помалу апатия начала уступать место здравому смыслу. Долго предаваться отчаянию я не умел.

Ведь дядя обещал, что мы разберёмся. Значит, мы разберёмся. Я вспомнил Ивана. Это был смелый и открытый человек, и я доверял ему. Я доверял отцу. Он оставил нас с матерью, но по складу характера он и не мог поступить иначе. Я никогда не воспринимал их развод как предательство. Я знал, что маме стало только легче, когда всё решилось.

Отец. Дядя. И даже Иван. Эти люди не могли подвести меня.

И я повеселел. Я запустил руку в рюкзак, открыл кошелёк и выгреб из него мелочь – пятнадцать рублей. Дождь стал редеть и вскоре прекратился. Между тучами образовался разрыв, и в него прорезалось солнце. Я поднялся и, только пощупал мокрые джинсы, ситцевая старушка появилась, словно по зову, и пропела с той же интонацией:

- Подай, сыночек, подай. Ради Христа, ради Христа!

С лёгким сердцем я ссыпал ей в ладонь все деньги. Она поклонилась и запела:

- Помоги тебе Бог. Помоги тебе Бог.

И куда-то ушла. Солнце внезапно залило золотом всю улицу, и лужи заблестели. Гулять так гулять. Я завернул в ближайшую подворотню и зашёл в первый попавшийся бар, заказал шашлык и пиво. Там я понемногу согрелся и даже просох. В баре было пусто, только компания хипстеров тихо переговаривалась у дальней стены. «Сказка только начинается!» – негромко обещал незнакомый голос в колонках под гитарные переборы. На барной стойке сидел пятнистый кот и лизал лапу. Я долго наблюдал за ним. Дядя всё ещё не звонил, и уходить не хотелось. Я порылся в кармане рюкзака и достал книжку в мягкой обложке – новенькую, изданную в прошлом году. Правда, в рюкзаке она порядком измялась. Я даже не взглянул на неё, когда пихал в рюкзак, не до того было, но теперь раскрыл наугад и прочёл выхваченные из контекста строки:

«… взаимное узнавание. Лишь равновесие позволяет оставаться на требуемой дистанции, пусть даже минимальной, сохраняя ясность ума и живой исследовательский интерес. Многие специалисты сходят с выбранного пути, как только впервые сталкиваются с неисследованными зонами реальности, или инореальностью. Переход от привычного образа существования с устоявшимися шаблонами бывает весьма болезненным и в десяти процентов случаев приводит к необратимым для психики последствиям.

Другими распространёнными недостатками юных следопытов являются отсутствие лояльности и неспособность встроиться в ритм заданной местности, максимально слившись с ней и в то же время сохранив свою самоценность, необходимую для успешного исследования. Отсюда следует, что не только равновесие и любознательность, но и искренность важна для следопыта, поскольку разглядеть означает полюбить, а полюбить означает принять».

Я задумчиво закрыл книжку, глянул на обложку. На обороте красовался логотип с силуэтом хорошо знакомого мне здания по адресу Обруб, 4 и аббревиатурой БИНИ в его основании. Чуть ниже микроскопическим шрифтом значилась расшифровка: «Бюро Исследования Ноосферы и Иносферы».

Телефон завибрировал. Пришло смс от дяди: «Дома! Можешь ехать!». Я подхватил рюкзак и, рассчитавшись, выбрался наружу. Зажмурился.

На улице стоял благодушный день. Асфальт торопливо просыхал после дождливого утра и, казалось, шипел на солнце. В небо, солидно покачивая боками, летел красный воздушный шар. Я проводил его взглядом и решил прокатиться на метро.

Мимо на самокате проехала девочка. Навстречу ей на роликах пронёсся мальчик лет двенадцати, лихо огибая прохожих. В позеленевшем от солнца сквере на электрогитаре играл парень. Вокруг на газонах, расстелив пледы, сидели его слушатели, производя впечатление привычного, устойчивого круга почитателей. На пешеходной тропинке продавали мороженое. Я купил мороженое и направился к метро. Девушка, шедшая впереди, толкнула дверь и придержала её для меня, показав в улыбке удлинённые боковые зубки. Я посмотрел в её глаза с продолговатыми красными зрачками и улыбнулся в ответ.

Агриппина

Наталья Павловна вернулась из отдела кадров с пухленькой блондинкой, на лице которой было написано радостное волнение, и встала перед нами, явно собираясь держать речь. В офисе наступила тишина. Мы замерли в предчувствии перемен. Алевтина Васильевна откинулась на спинку стула и поддёрнула сползшую с плеч шаль. Ниночка приопустила телефонную трубку. Динара оторвалась от своих бланков, а Антон – от монитора. Вадим Сергеевич зачем-то сгрёб в охапку свои папки и переложил их в другой угол стола. Все взгляды обратились к блондинке. Привычно ссутулившись и по-мужски засунув руки в карманы пиджака, Наталья Павловна сказала:

- Собственно, прошу любить и жаловать нового сотрудника Алёну Ивановну. Вот здесь ваше рабочее место, Алёна Ивановна. Прочитайте для начала инструкции, усвойте перечень служебных обязанностей. Когда освоитесь, подойдёте ко мне. Если возникнут вопросы касательно питания, кулеров с водой, уборных, центрального отопления, приборов ночного видения, космических вибраций – смело обращайтесь к коллективу. Люди здесь работают опытные, бывалые…

И, обведя нас ироническим взглядом сквозь спущенные на нос очки, Наталья Павловна удалилась к себе в кабинет. Мы поёрзали за своими компьютерами и с лёгким подозрением оглядели приветливо улыбающуюся новенькую. Ей было около сорока. Густые синие тени окутывали её глаза. Щёки не без участия косметических средств цвели жарким румянцем. Пышное тело облекала блузка с брошкой-бабочкой, а полные ноги скрывала тёмно-синяя юбка колоколом. Взбитые в легкомысленное месиво волосы кое-где раскудрявились и обвисли, с их мечтательно-золотистым оттенком гармонировала ослепительно розовая помада. Новенькая обвела нас простодушным взглядом, сделала почтительный нырок всем телом и засуетилась возле своего стола, обмахивая и обследуя его. Закончив с этим, она тяжело уселась на стул, отдышалась и принялась опорожнять свою внушительную сумку. Первым делом она извлекла зеркальце, потом гигантскую косметичку, затем носовой платок и, наконец, закутанную в полотенце кастрюльку. Она быстро убрала и свернула полотенце, сняла крышку и, проворно вскочив, с неожиданной резвостью подбежала к сидящему ближе всех Антону.

- Угощайтесь! – предложила она с обезоруживающей простотой. – Обед ещё не скоро, надо и перекусить немного! Берите пирожки, берите сразу по три! Не стесняйтесь! Мы с мамой и Илюшей вчера сами напекли. У нас дома целая корзина, я и завтра принесу!

Антон растерялся и схватил пирожки. Они оказались с картошкой, яйцом, зелёным луком и рисом. Новенькая добросовестно обошла с кастрюлькой всех. Она вела себя так непринуждённо, что мы простили ей розовую помаду и брошку-бабочку. В конце концов, коллектив у нас и так подобрался разношёрстный: Вадиму Сергеевичу, например, было сорок шесть, а Алевтине Васильевне все пятьдесят восемь. Алёна – а её сразу стали звать по-свойски, не обременяя себя отчеством, – отлично вписалась в нашу компанию.

Она жила с матерью, сыном и котом. Этого общения ей было недостаточно. В три дня Алёна перезнакомилась со всей редакцией, включая нелюдимых верстальщиков и надменного ипохондрического бухгалтера. Она кормила их до отвала. Несмотря на свою непосредственность, она умела угодить и рекламодателям, вовремя надевая маску солидности. На деле же она отличалась большой рассеянностью и часто забывала о мелких поручениях начальства, в чём раскаивалась каждый раз так бурно, что Наталья Павловна, облучив её порцией сарказма, этим и ограничивалась. Алёна делала комплименты женщинам, а с мужчинами вела себя почтительно, что им чрезвычайно нравилось. В её груди горела пламенная и неистребимая страсть к украшениям, поэтому в нашу дверь постоянно стучались визитёрши с коробками и рюкзаками, вмещающими несметные сокровища, и это поначалу раздражало Алевтину Васильевну и вызывало презрительное фырканье Ниночки, но скоро женское население комнаты привыкло к посетительницам и даже приобщилось к изучению их золотоносных жил. Алёна ахала над каждой побрякушкой, скупала всё подряд и за полторы недели до зарплаты начинала массово занимать деньги. Впрочем, после возврата долга наши с ней отношения вновь становились самыми сердечными. Словом, с появлением Алёны офис приобрёл свой неповторимый колорит и даже запах, как если бы смешали духи с распродажи, капли для носа, домашние плюшки, клубничное мыло и пыльный бархат. Алевтина Васильевна называла Алёну «милочкой», а пожилые вахтёры – «деточкой».

Когда Наталья Павловна уезжала на летучку в центральный офис, мы обыкновенно заводили философские беседы. Однажды заговорили о роли женщин в истории. Неприкрытый шовинизм Антона вызвал яростные протесты у наших дам. Алёна распаковывала сапоги, заказанные по почте, и не принимала в дискуссии участия. Но какое-то неосторожное слово привлекло её, она бросила сапоги и стала слушать с напряжённым вниманием. Потом широко раскрыла глаза и возбуждённо воскликнула:

- А что я сейчас вспомнила!

В пылу эмоций она форсировала свой умильный голос, спуская его почти на октаву. Мы невольно замолчали, а Алёна, захлёбываясь, продолжила:

- Я вчера смотрела передачу про Агриппину, мать Нерона! Ужасно интересная передача! Я просто не могла оторваться! Вот это стойкость! Какие ей подстраивали козни! Ведь Нерон боялся, что она может отстранить его от власти. Сначала он лишил её всех прав при дворе, а потом много раз пытался убить, но ничего не получалось. Тогда он специально послал её в опасное путешествие на корабле. Корабль потонул, а она выжила! И всё равно кончилось тем, что её зарезали! Она вернулась в свои владения, а там её уже подстерегали солдаты Нерона, и она поняла, что у неё нет выбора…

- Но как же у неё не было выбора? – спросила Ниночка, явно недовольная судьбой Агриппины в контексте беседы. – Зачем же она вернулась после кораблекрушения, если знала, что сын собирается её убить? Неужели нельзя было спрятаться или уехать?

- Или хотя бы самой покончить с собой? – ехидно вставил Антон.

- Но это же власть! – взволнованно сказала Алёна, обводя нас горящим взглядом. – Она хотела власти! Ведь Агриппина была сильной, независимой, несгибаемой женщиной! Она повелевала, плела интриги, решала человеческие судьбы. Она до последней минуты надеялась, что вернёт своё могущество!

- Не понимаю, как власть может настолько ослеплять, – пожала плечами Ниночка. – Это неудачный пример. Допустим, она правила, но надо же просчитывать последствия.

Алёна полыхнула глазами, и Ниночка осеклась.

- А я… – с чувством сказала Алёна внезапным контральто, – я прекрасно её понимаю. Разве можно отказаться от желания распоряжаться людскими судьбами, государством? Сила, почёт, преклонение – у неё было всё! Если человек создан для власти, он не откажется от неё даже ценой жизни! Я бы – я бы не сдалась так просто…

Она не закончила фразу. В её голосе звенела сталь, щёки раскраснелись, в глазах появился незнакомый нам блеск. Чувствовалось, что мы перестали существовать для неё, всеми помыслами она находилась в Римской империи, в плаще и с кинжалом готовилась отразить предательский удар и повергнуть Нерона в пыль. Мы представили, как она едет в колеснице, величественно отдавая приказы своими накрашенными розовыми губами, и небрежным взмахом руки отправляет врагов на казнь.

Повисло принуждённое молчание. Мы поскорей уткнулись в бумаги, избегая смотреть на Алёну и друг на друга. Правда, вскоре она вернулась из Римской империи и мало-помалу приобрела свой прежний простодушный вид. Она тихо-мирно возилась со своей коробкой и что-то мурлыкала себе под нос. Потом подняла голову и неожиданно спросила, добродушно растягивая рот:

- Ни у кого нет перочинного ножика?

Мы вздрогнули.

Ребрендинг

- В двадцать первом веке нашей стране требуется новый современный лук. Нужен ребрендинг. Полный ребрендинг! – сказало уважаемое лицо с экрана телевизора. – А грамотный ребрендинг начинается с малого. С регионов. С городов. Я призываю сделать одним из направлений социокультурного развития разработку стратегии ребрендинга и её внедрение на городском уровне.

- Срочно запускаем ребрендинг улиц! – заволновались чиновники. – Переименуем в срочном порядке, выдадим новые паспорта. Отчитаемся самыми первыми!

Стали тянуть соломинку, какой район переименовывать первым.

И приступили к делу.

Жители улицы Глинной жили себе да жили. Звёзд с неба не хватали. Коротали век, так сказать. Дети пока ещё весело возились в песочницах, школьники уныло учились, взрослые угрюмо работали. И вдруг как гром среди ясного неба – улицу переименовали в проспект Астронавтов.

Внеземными цивилизациями повеяло на бывшей улице Глинной. Люди встрепенулись. Люди начали озираться с широко раскрытыми глазами. Мечты о соседних галактиках стали волновать сердца подростков, и даже старушки гордо выпрямили спины. Окончив школу, пять юных обитателей проспекта подали документы в технический университет на факультет летательных аппаратов, а ещё двое поступили в Московский авиационный институт. Общественность проспекта посовещалась и решила установить памятник Гагарину. Меценат Гарольд Юшкевич из дома номер пять заказал барельефы с профилями выдающихся учёных и испытателей. Для детей установили игрушечную ракету и три самолёта. Вот какая жизнь началась на бывшей улице Глинной.

Об этом написали в газетах.

Улица Средняя ничем не была знаменита. Средненькая была улица, не лучше и не хуже других. И люди на ней жили непримечательные. И вдруг – о чудо! – переименовали улицу в Литературную. Свет культуры озарил окна жителей. Жители задумались. Жители задумчиво улыбнулись, и кое-кто обратил взгляд к своему одинокому книжному шкафу. Мало того – подошёл к нему! И вынул томик Пушкина, и протёр его, и оказалось, что томик как новенький, с хрустящими незагнутыми страницами. А через месяц во дворе дома номер десять разбили скверик имени Пушкина, и в пятницу по вечерам юные поэты стали читать в нём стихи, и по праздникам стали проводить викторины, а в будни молодые мамаши сидели возле клумб, покачивали коляски и штудировали детективы Донцовой, но доподлинно известно, что вскоре одна из них переключилась на «Дворянское гнездо» Тургенева. А одна гиперактивная бабушка написала собственную книгу на духовную тематику и принялась активно внедрять её в городскую среду.

О ней написали в газетах.

Улица Безымянная была одновременно названа и не названа. В неловкое положение поставили улицу Безымянную, и атмосфера экзистенциальной грусти ощущалась в её дворах. Обитатели её не знали друг друга в лицо, а в будке у дома номер семьдесят жила собака, сроду не имевшая клички. Но целительные лучи ребрендинга коснулись и этого забытого уголка, и улица превратилась в Волшебную. Власти заказали для неё детскую площадку с деревянным теремом посередине. Местный фотограф стал проводить бесплатные фотосессии в тереме и организовал стенгазету. Житель дома номер шестьдесят семь открыл в себе талант художника и разрисовал сказочными сюжетами все подъезды. А через месяц в доме номер семьдесят поселился фокусник-иллюзионист. Он стал устраивать по субботам бесплатные представления, по ночам запускал фейерверки и забрал из будки собаку, которую назвал Флорименой.

О собаке написали в газетах.

Улица Складская с трудом проглядывала сквозь рыночные завалы и нагромождения фруктовых киосков. Подворотни её были завалены старыми ящиками, мешками и прочей тарой. Ни деревьев, ни цветов не осталось на улице Складской, и всюду царили грязь и запустение. Окружающая среда мало-помалу отравило души жителей, запустение перекочевало в их квартиры. Эту мрачную, беспросветную улицу назвали улицей Первопроходцев. И когда название это укоренилось в умах людей, они стряхнули с себя оковы сна и решили действовать. Нашлись активисты, которые принялись рассылать письма мэру и губернатору. Написали даже самому президенту, и через полгода снесли киоски, закрыли рынок, очистили дворы от тары. И высадили на улице липовую аллею. Активисты поверили в свои силы. Им открылось истинное призвание – бороться за справедливость. Они вооружились фотоаппаратами и острыми языками и встали на страже общественных интересов.

О них написали в газетах.

- Поразительно активные товарищи, – раздражённо сказали чиновники. – Спасу нет, катают жалобы одну за другой. Не успеваем их спускать по инстанции. Будто у нас других дел нет. Нет, надо принимать меры против этой нездоровой деятельности.

Тем временем улица Экскаваторная с вечными строительными заграждениями, заборами и зияющими рытвинами посреди детской площадки превратилась в улицу Ленинградскую. Над ней стало наблюдаться интересное природное явление в виде круглосуточно моросящих дождей, упорно обходящих соседние улицы. Жители её затосковали, захандрили, принялись писать меланхоличные стихи и поглощать пышки и шаверму, стоя у парадного. А через полгода половина жителей умчались в Ленинград по непреодолимому зову сердца, свои квартиры сдав в аренду.

- Какой нежелательный результат! – заволновались чиновники. – Одни пишут жалобы, другие массово эмигрируют. Да ещё гиперактивная бабушка бомбит начальников департаментов своими духовными книгами и уже трижды пыталась с боем прорваться в министерство культуры. Ситуация начинает выходить из-под контроля!

А ребрендинг знай себе продолжался, и улицу Рабочих переименовали в проспект Мечтателей. Через месяц каждый второй житель его уволился с основного места работы и стал фрилансером. Сидя у компьютеров, люди размышляли о тёплых странах и разрабатывали стратегии развития кофеен и арт-кафе для богемной молодёжи. На одном заводе и двух близлежащих фабриках, между тем, образовался острый дефицит кадров. Невзирая на это, дворник переквалифицировался в дизайнеры, а уборщица подъездов открыла театральную студию. О студии написали в газетах.

- Какой кошмар! – испугались чиновники. – Простаивают две фабрики! Один завод! И шут бы с ними, но ведь активисты опять строчат жалобы! Так можно совсем лишиться госфинансирования! Сворачиваем проект немедленно! Больше никаких переименований! Займёмся лучше разработкой нового городского логотипа и пригласим для этого ответственного дела не кого попало, а специалиста из Абу-Даби.

Список улиц, не попавших под ребрендинг, напечатали в газетах.

Слесарь Василий с улицы Тупиковой ждал переименования в Рассветную как манны небесной. Ждал и верил, что жизнь его изменится, что появятся в ней новые краски, и смысл, и дорога в светлое будущее. Так сильно он ждал только деда Мороза в детстве, когда ещё верилось в чудеса. Он вынимал паспорт и представлял, как гордо и красиво будет смотреться в нём адрес «Рассветная, семь». В очередной раз полюбовавшись паспортом, рано утром он обтёрся холодной водой, надел чистые носки и отправился за свежей газетой.

Купил, прочитал. Плюнул и напился.




Комментарии читателей:



Комментарии читателей:

Добавление комментария

Ваше имя:


Текст комментария:





Внимание!
Текст комментария будет добавлен
только после проверки модератором.