Александр Антонов  «Подкидной агент»

(почти шпионская история)

(ОТРЫВОК)

**

Этим утром Екатерина Вяземская даже в мыслях переставшая называть себя Марией Остроуховой проснулась, не побоимся этого слова, обновлённой. Согласитесь, для женщины забальзаковского возраста в классическом летоисчислении такое легко можно приравнять к ЧП квартирного масштаба. «Захотела и сделала! – размышляла, нежась в постели, – тоже, кстати, против обыкновения – Катя. – Давно подозревала, что во мне живет порядочная стерва… Хватит врать! Точно знала, поскольку иногда позволяла ей царапаться когтистой лапой. А вот прошлым вечером взяла, да и спустила с поводка. О, как она искромсала этого жалкого фигляра, вообразившего себя… вообразившего себя… Чёрт знает, кем он там себя вообразил, только мне это не понравилось! Любитель караоке! И ладно. На это его «таланта», соглашусь, хватало. Так нет, караоке-оперетту его голосейшество поставить изволили! А о том, что я этот вид сценического искусства обожаю, – забыл?! А знал ли? Обязан был знать! Проигнорировал, мля! Сам себе режиссер, сам себе Джимми плюс группа таких же шизанутых на остальные роли и вот те на те «Роз Мари»! Под караоке! Вчера в местном культурном центре состоялась премьера этого кошмара. Наша непродвинутая публика чуть не писала от восторга, а я так с трудом досидела до финала, сохраняя ещё и подобающее жене «триумфатора» выражение лица! И как я догадалась отпустить прислугу пораньше? Видно чутьё подсказало, что для НЕГО этот вечер добром не кончится. Как в воду смотрела! Едва вернулись домой, я и показала этому раздувшемуся от важности индюку, какой бывает настоящая стерва! Бог мой! Как быстро он поплыл. Сначала выпучил глаза, видно, то ещё было зрелище. Мог бы, мля, и сфотографировать. Чёто там говорил, – поначалу – потом только рот открывал да лицом менялся: краснел, бледнел, снова краснел… В конце зарычал, кинулся к окну, сорвал штору, швырнул на пол, кинулся ко мне с искаженным от бешенства лицом. Мелькнула мысль: ударит, но он только со всей дури пнул кресло, выматерился очень даже витиевато и вылетел из комнаты. Потом я видела в окно, как он, прихрамывая, нёсся куда-то по улице. Однако пора вставать. Скоро придет прислуга, а она приучена, что завтрак я готовлю сама. Мне лишние пересуды не нужны».

**

– Донья Катарина, к вам Дон Кардосо!

Как-то реагировать на слова служанки – типа «проси» или «скажи, что хозяйка не принимает» – было поздно: некоронованный король Рансьона Хосе Гонсалес Кардосо уже маячил на пороге. А уж на это пенять прислуге и вовсе было глупо: ни в одном здешнем доме не стали бы заставлять столь знатного Дона – именно с большой буквы! – ожидать в прихожей. Оставалось только небрежным жестом отослать служанку и улыбнуться гостю:

– Рада вам, Хосе! Чему обязана удовольствию видеть вас в своем доме?

Кардосо, не глядя, метнул в изготовившуюся служанку шляпу. Та ловко поймала добычу и тут же с ней удалилась. А гость, сверкнув отполированной лысиной, уколол усами высоко поднятую руку хозяйки, после чего охотно признался:

– Дело, которое заставило меня отважится на визит, в сравнении со счастьем видеть Вас, милая Катя, выглядит сущим пустяком, отлагательств, тем не менее, не ждущим.

Кардосо протянул Кате тонкую папку, перетянутую в верхнем углу резинкой.

– Что это? – поинтересовалась Катя и тут же, откинув резинку, поспешила папку открыть, чтобы не заставлять Хосе отвечать на риторический вопрос.

По мере ознакомления с единственной в папке бумагой, брови её удивленно изогнулись.

– Вы дарите Аристарху свой охотничий дом?

– Один из принадлежащих мне охотничьих домов, – поправил её Кардоса. – тот, в котором он когда-то побывал в связи с известным вам делом, и где, я надеюсь, пребывает в настоящий момент.

– Надеетесь, что пребывает? Как это понимать, Хосе?

– Почему пребывает? Это скорее мой вопрос к вам, Катя, но его я задавать не буду. А почему надеюсь… Вчера поздно вечером Старх ворвался – и это ни сколько не гипербола! – в мой дом, во всех смыслах взъерошенный, попросил разрешить ему пожить в этом охотничьем доме и одолжить машину, чтобы туда добраться. Он ничего не объяснял, я не настаивал, сказал «разумеется», велел приготовить джип и лишь предложил водителя. Старх отказался и, забыв поблагодарить, умчался в ночь. С одной стороны, дорога до места ровная, с другой стороны, темнота и его состояние…

Хосе прервал речь и, видимо, посчитав, что высказался достаточно определенно, продолжил с другого места.

– Я подумал, что мне этот домик, кто знает, когда понадобиться, а Старху, может статься, негде жить. Вот я с утра и зашёл к нотариусу, а от него прямиком к вам.

Эта улыбка далась Катерине много тяжелее, чем предыдущая.

– Вы напрасно всполошились, Хосе, да, у нас случилась небольшая размолвка, но выселение из дома Старху точно не грозит. В любом случае спасибо за заботу, вы наш истинный друг!

– Честно говоря, в душе я на нечто подобное надеялся, однако, как видите, подстраховался… – Хосе запнулся, и уже скороговоркой произнеся: – Простите, что влез не в свое дело, и позвольте на этом откланяться, – поспешил к выходу.

Катя с задумчивым видом кинула папку на столик и подошла к изящному трюмо.

– Поговорим? – предложила она своему отражению.

– Легко! – согласилось то.

– Ты можешь объяснить, что я натворила?

– Попробую. Спустила на мужа стерву, чем довела его до истерики.

– Очевидное глаголешь, – немножко нервно усмехнулась Катя. – Скажи, это плохо?

– Что именно? Что спустила стерву? Нет, не думаю. Подобное хоть раз происходит в жизни почти каждой женщины. И чаще всего становится достоянием широкой общественности. Ты же озаботилась, чтобы всё осталось внутри дома: отпустила прислугу, окна не открывала настежь, а стены… как думаешь, соседи что-нибудь слышали?

– Уверена, что нет.

– Тогда точно не страшно: и себя потешила и мужа встряхнула. А ещё, убедилась, что Старх стоящий мужик.

– Это с каких барышей такие дивиденды? – прищурилась Катерина.

– А с таких, – прищурилось в ответ отражение. – Был бы скотом, дал бы тебе в глаз. Был бы тряпкой, ползал бы на коленях и просил о пощаде. А Старх устроил маленький погром и убёг от греха. Согласна?

– Не поспоришь, – кивнула Катя.

– Что до соплей про любовь к оперетте, – продолжило резать правду-матку отражение, – так то повод, а не причина, это понятно. Понятно, понятно! – остановило отражение Катины возражения. – Причина в том, что Старх после отъезда из России заметно деградировал. Писать почти перестал – у него, видите ли, творческий кризис! Так не на годы ведь? Если и так – найди другое занятие, мужик всё-таки. А так весь фамильный бизнес лег на твои плечи. Ну, хоть как-то он мог в этом тебе помочь, а не заплывать жиром, мотаясь по дому без былого блеска в глазах. Так что встряхнуть его было просто необходимо.

– Значит, всё я сделала правильно?

– Правильно? – неожиданно расхохоталось отражение. – Ну, ты смешная! Правильно было бы, кабы то, что я сказала, соответствовало истине. Ты кого, подруга, обмануть решила?

– Ты это о чём? – нахмурилась Катя.

– О чём? Да ты не супь бровей-то, не супь! Я, глянь, не хуже тебя супиться умею. Я, подруга, про того жиголо заезжего, что тут с гастролями выступал, и на которого ты, кошелка старая, глаз положила!

– Всё! Не могу больше слушать этот бред!

Катя резко отвернулась от трюмо.

«И ничего он не жиголо… наверное».

Но эта фигура, эти плечи, руки. А глаза! Она ведь тогда мимолетно пересеклась с ним, и красавчик даже назначил ей свидание, да только она не пришла. Правильно не пришла. В таком городишке, как Рансьон, это незамеченным не прокатило бы. А ей репутацией хотя бы ради сына надо дорожить. Но и не воспользоваться шансом – может последним в жизни! – закрутить мимолетный – дольше, боже упаси! – роман с пределом женских фантазий было крайне обидно. Так и проживешь всю жизнь праведницей не испытав оглушающего оргазма! Тьфу на тебя! Уж коли так приспичило, собралась бы, да следом за гастролёром, и подальше от добропорядочного Рансьона, где тебя никто не узнает… Сын-то точно не узнает. А вот с мужем что делать? Этот-то якорь как отцепить? И разве не это стало причиной, ещё более побудительной, чем деградация Старха, устроить грандиозный скандал, скорее от тоски и безысходности, но все-таки со слабой надеждой, что это как-то поможет решить проблему. Вот только как? Внаглую подать на развод? Старх, хрен благородный, он, конечно, согласится, и сор из избы не вынесет. Так что местное общество долго судачить не будет. Сам Старх, скорее всего, уедет обратно в Россию, его и сейчас здесь ничто и никто не держит, кроме нас с Серёжей. Серёжа… А если он меня не простит? Близкое сердце обмануть труднее, может о чем-то догадаться. К тому же он привязался к Старху. Похоже, что развод за мимолетное удовольствие может оказаться слишком большой платой. В идеале было бы Старха куда-то спровадить на время, лучше в другую часть света, но как такое организовать?..

– Донья Катарина!

– Что еще? – недобро взглянула Катя на прервавшую её размышления служанку.

– Какой-то сеньор спрашивает дона. Говорит, старый знакомый.

«Это любопытно. Давненько никто из незнакомцев Стархом не интресовался». – Зови!

**

Постарел, конечно, но узнать можно. Её бывший куратор полковник Муромов. «Ах, тварь…»

– Я же просила вас никогда не попадаться мне на глаза!

– Когда, Катя, это всецело зависело от меня, ты знаешь, оно так и было. Может, поздороваемся? Здравствуй, Катя!

– Значит? – не ответив на приветствие, Катя вопросительно смотрела на старика.

– Значит. Катюша, значит, – кивнул Муромов.

– Но почему ты спросил не меня, а Старха?

– Потому что поручение, с которым я прибыл, касается только его. Где он, кстати?

«Так не бывает, чтобы желание исполнилось, когда я его ещё до конца и не домыслила», – подумала Катя, но так случилось и это заставило её поменять отношение к гостю.

– Не близко, но и не слишком далеко, – уже вполне дружелюбно ответила она на последний вопрос Муромова. – Да вы проходите. Сейчас накроют стол, – она позвонила в бронзовый колокольчик, – посидим, побеседуем. И… здравствуйте!

За рулем сидел Муромов. Он заверил, что хорошо помнит дорогу к ранчо, откуда в своё время лично увез Старха и Светку.

На то, что ранчо без земельного надела вовсе не ранчо, Кате было плевать, так именовать бывший охотничий домик Кардосо ей было удобнее. Да и мысли расположившейся на пассажирском сидении женщины были далеки от рагвайских реалий.

«Всегда опасалась весточки с родины, а она, подиж ты, оказалась в цвет желаниям. – О том, что приедь Муромов на день раньше и не было бы ссоры с мужем, она почему-то не думала. – Теперь не надо напрягать отношения со Стархом и доводить их до разрыва. Можно даже пойти на примирение, но с намеком на то, что лучше им разумное время пожить в достаточной отдаленности друг от друга. Так Старх скорее примет предложение Москвы, что развяжет ей руки в осуществлении своей сексуальной фантазии. Когда каждый покончит со своим делом, можно будет подумать о дальнейшей судьбе их брака».

– Кажись, подъезжаем.

Катя вгляделась. Впереди в обрамлении деревьев маячила усадьба.

**

Старх сидел под навесом, отхлёбывал из жестянки пиво и лениво размышлял о том, стоит ли приготовить на обед что-нибудь горячее, или же вновь обойтись одними консервами, когда на горизонте показалось облачко пыли.

«Прям как в тот раз, когда мы тут со Светкой загорали, – подумал Старх, отрывая зад от сидушки, – И кто на сей раз пожаловал?».

Когда машина затормозила, казалось на том же месте и из неё вылез всё тот же Альварес-Муромов, Вяземскому пришла мысль: а не словил ли он, снимая стресс, белочку? Но следом за Муромовым из джипа вылезла Катя. Оба-два они направились в сторону Старха, а у него самого мысль о белочке сменилась другим нехорошим предчувствием.

– Вот что, мужички, – Катя критическим взглядом осматривала помещение, – попейте-ка вы пивка на свежем воздухе, а я тут приберусь, да изображу чего-нибудь покушать.

Для начала Катя осмотрела дом. Полностью деревянное строение начиналось с прихожей, откуда вело два входа-выхода: прямо дверь в кладовку, рядом с дверью влево уходил коридор. Коридор заканчивался дверью в комнату. Дверь в другую комнату находилась напротив ниши, в которой стоял длинный узкий стол, газовый баллон, подключенный к стоящей на столе плите и неработающий холодильник с приоткрытой дверцей. На всякий случай Катя в него заглянула – пусто. Вполне ожидаемо. Ведь со слов Хосе сюда год никто не заглядывал, а в джип, на котором приехал Старх, Кардосо помимо пойла велел загрузить воду, галеты и кучу всяких консервов. Всё это Катя обнаружила в кладовке, а ещё муку, крупы и соль. В коробочки, которые вместе с посудой заполняли полки на стенке над столом, Катя до поры заглядывать не стала, не сомневаясь, впрочем, что найдет там все необходимые специи. Итак, из свежих продуктов в наличии было только то, что она захватила с собой. Негусто, но на одно приличное застолье хватит, а большего, она надеялась, и не понадобится.

С уборкой Катя справилась быстро, ведь побороть пришлось лишь толстый слой пыли, да небольшой срач в комнате, где обосновался Старх. Старх… Пока руки занимались привычным делом, Катя думала о муже. Никогда она не знала его таким, каким увидела, вылезая следом за Альваресом из джипа. Небритый, взъерошенный, с настороженным диковато-тоскливым взглядом. Ни дать ни взять пёс, которого хозяин вытянул возжой по хребтине, не объяснив толком за что. Выгони его теперь из дома – поскулит у закрытых дверей, а потом убежит. А дальше как карта ляжет – может и не вернуться. А если отругать как следует: до чего, мол, ты, паскудник, хозяина довел, а потом приласкать – простит обиду, правда, долго потом будет шарахаться при резком взмахе хозяйской руки. Но так то пёс, с мужиком оно по-разному повернуться может. Впрочем, метода схожа: в том, что я на тебе сорвалась, виноваты мы оба: ты – сильно и я чуть-чуть. Но я готова сей казус забыть, пусть и не сразу и если ты для этого очень постараешься.

Катя в домике хлопотала возле газовой плитки. – Совмещенный с бензиновым движком генератор, который Старх запускал исключительно по вечерам: света ради, да телевизор посмотреть, теперь не работал. Вполне хватало и дневного освещения. – Муромов и Старх сидели под тем же навесом. Количество пустых банок из-под пива, что постепенно заполняли специально под это приспособленную картонную коробку, наглядно свидетельствовало о том, что разговор видимо давно перевалил экватор и близится к завершению.

… – Ну вот. Всё, что было мне поручено, я изложил – решение за тобой.

Старх прекратил мрачно тянуть пиво, отставил полупустую банку и перехватил глазами взгляд старого разведчика.

– Как думаешь, если откажусь, что будет?

Муромов не стал юлить, прятать глаза; плечами, правда, пожал.

– Да хрен бы его знал. Тут они, положим, тебя доставать не будут. Я имею в виду: мужика с ледорубом не пришлют. Затратно сие, да и дело того не стоит. А вот на родине, если там у тебя чего осталось, кислород могут и перекрыть. Ну и родне нервы попортить – это им как чихнуть.

Вяземский кивнул – понятно, мол.

– Мужчины, стол накрыт! – крикнула с порога Катерина.

Старх всё так же молча встал и кивком головы пригласил Муромова в дом.

Хозяйка расстаралась и из ничего сделала почти-что нечто.

– Вам не надоело пиво глушить? – нарочито бодрым голосом спросила Катерина. – Может за встречу чего покрепче, а? Я бы от вина не отказалась!

Старх поднялся и пошёл в кладовку.

– Ну что, успели поговорить? – шёпотом спросила Катерина.

– Я всё изложил, – пожал плечами Муромов, – только он…

Послышались шаги.

– Ясно, – кивнула Катерина. – Ты его сегодня больше не трожь.

Вошел Старх, неся четыре бутылки: две виски и две вина.

Обида обидой, но женская ласка вкупе с алкоголем переборют любую хандру. Тем более Катерина все пошлые желания мужа знала наизусть. Не удивительно, что утром Старх захотел продолжения, а Катя и не возражала. Лишь потом негромко – за тонкой стенкой спал Муромов – стала выговаривать:

– Обидел ты меня конечно крепко. – Старх лишь вздохнул. – Но так и я тоже масла в огонь подливала. Вот только теперешнее примирение вещь, боюсь, хрупкая. А поломаем, второй раз можем и не склеить. Может тебе принять предложение Москвы, а? И сам развеешься и я охлыну, глядишь, и зарубцуется обида.

До завтрака Катя успела обменяться с Муромовым парой фраз.

– Думаю, ваша миссия увенчается успехом!

– Уже понял, – буркнул Муромов. – Полночи кроватью скрипели.

– Ну, звиняйте! – вспыхнула Катерина.

– Так разве я в укор…

**

Все оставшиеся до отъезда дни Катя держала мужа в лёгком напряжении. На людях не давала усомниться, что никакой размолвки и не было. Стоило им остаться наедине – Катя вводила в отношения нотку отчуждённости, а до тела допустила лишь в ночь перед расставанием. Супружеский долг исполнила по обязанности, без особого блеска. Утром, видя, что Старха что-то гнетёт, слегка злорадствовала, но и жалела мужа тоже. А тот пребывал в думах, иногда бросая на неё быстрый взгляд. Когда присели «на дорожку», так и вовсе ушёл в себя. А когда поднялся, отмочил такое, чего Катя никак не ожидала. Отвесил в сторону Катерины поясной поклон и произнёс: «Прощевай, жена и прости коли чем невзначай обидел. А случится со мной что в чужой стороне, так лихом не поминай!». Етить-колотить! Хоть артист из него хреновый, и наигрывал он отчаянно, а вогнал её таки своей выходкой в ступор. Стоит Катя, понимает, что если ответит как-то невпопад – уйдёт мужик гоголем. А где ж это видано, чтобы слово последнее не за бабой осталось? Тряхнула Катя головой, сбила мысли в комок и сказала-таки слово верное с укором ласковым: «Горе ты моё… Да что ж там такого с тобой приключится-то может? Иди уж… шпион душистых прерий!». Стрельнула глазами: ничья? Ничья, кивнул Старх и был таков.

***

«Как ребёнок не желает расставаться с любимой игрушкой океан не хотел отпускать судно, слегка штормил и плевался солёными брызгами. Огромный пассажирский лайнер, мерно покачиваясь на грандиозных качелях бога морей, упрямо прорывался к Нью-Йорку. Большинство пассажиров, игнорируя долетающие с воды брызги, заполонили верхнюю палубу, в бинокли и без всматриваясь в заволакивающую горизонт белесую дымку, за которой всё отчетливее проступали контуры небоскрёбов Манхеттена. Прошло время, и океан сдался, отстал, ворча и стеная теперь где-то за кормой, город же наоборот вырастал из воды, принимая судно в каменные объятия. Вот уже слева по борту железная мадам – француженка, как-никак! – в медном одеянии приветствует мореплавателей факелом в высоко вскинутой правой руке, а швартовая команда в ярких оранжевых жилетах собралась на баке, готовясь метнуть на причал легость».

Старх наморщил лоб. А может, сперва, легость мечут с юта? Знать бы! В любом случае с его места не видно ни воображаемого лайнера, на котором он теоретически мог приплыть в Нью-Йорк, ни Статуи Свободы, ни самого города, а есть только робкая надежда не любящего летать пассажира, что через несколько минут они таки благополучно приземлятся в аэропорту Ла-Гуардия.

Смуглолицый таксист, улыбаясь приезжему господину во все тридцать два отборных белых зуба, быстро доставил Старха в заданный адрес. Стоит ли удивляться, что искомый офис располагался в здании на Манхеттене, вблизи других информационных агентств, редакций и издательств. Лифт тоже не стал капризничать и высадил Вяземского на правильном этаже. Улыбчивая секретарша открыла дверь кабинета шефа, едва Старх назвал фамилию, и вот уже из-за стола поднимается, идёт навстречу, тянет руку и улыбается заметно повзрослевший, обзаведшийся крепкой спортивной фигурой, но расставшийся с большей частью волос на голове, Серж Одоецкий.

Маршрут проникновения Вяземского в Украину был разработан в Конторе, и как не претило Старху втягивать Катиного родственника в сомнительное мероприятие, – пусть втёмную и косвенно – но и не признать план стоящим он тоже не мог. Потому, хоть и терзаемый муками совести, Вяземский принял как данность тот факт, что маршрут начинается сейчас и именно в том кабинете, порог которого он только что переступил.

После приветствий и похлопываний по верхним частям туловища, Серж указал Вяземскому на мягкое кресло возле журнального столика, сам сел в соседнее, тут же взгромоздил ноги на столешницу и потянул из коробки сигару. Но перехватив недоуменный взгляд Старха, поспешил убрать ноги со стола, да и сигару вернул на место.

– Я забыл, что ты не куришь, – смущенно произнес Серж, – а я, как видишь, успел нахвататься дурных привычек. Не знаю теперь, смею ли я предложить выпивку?

– Давай займемся делами, – мягко произнёс Старх, а выпивку оставим на вечер.

– Да, отлично! – воскликнул Серж. – Вечером посидим в ресторане, и… я угощаю!

– Принимается, – улыбнулся Вяземский.

– Что до дел, – было видно, что Серж доволен благополучным разрешением возникшей неловкости и к нему возвращается былая уверенность, – то, как говорят в России, они идут и контора пишет!

Одоецкий улыбнулся, довольный шуткой. Вяземский же на секунду смежил веки, чтобы не выдать себя, – знал бы Серж насколько близко к истине он оказался, случайно упомянув дела и контору в опасной близости – потом улыбнулся в ответ.

– Подменишь на пару месяцев нашего спецкора в Восточной Европе, он давно просится в отпуск. – Одоецкий перекинул Старху редакционное удостоверение. – Каких-то конкретных заданий для тебя пока нет. Будешь в свободном поиске. Но и ничего важного, понятно, старайся не упустить. Бумаги по твоей поездке уже оформлены. Поставишь у секретарши несколько подписей, получишь инструкции по билетам, заберешь деньги на поездку и всё, можешь до вечера отдыхать.

Одоецкий вызвал секретаршу.

– Займитесь господином Вяземским, потом вызовите ему такси до отеля!

***

…– Есть вопросы? – Майкл Крейси смотрел на агента, расположившегося по ту сторону стола в удобном глубоком кресле.

– Да, сэр.

?

– Зачем понадобилось это досье, если документы из него давно выложены в интернете?

– Во-первых, нет гарантий, что выложены все документы. Во-вторых, бумажные носители более ценный приз, чем их электронные копии. Ещё вопросы?

– Почему ЦРУ не задействует для проведения операции свою украинскую агентуру?

– Есть причина. Имеется информация: русские решили отправить за досье «дилетанта».

– Вот как? Хитро. В случае провала с него и взять будет нечего.

– Именно! Поэтому в ЦРУ тоже решили подстраховаться. Если что-то пойдёт не так, и с тебя ведь много не возьмешь. С другой стороны, использовать кадрового разведчика, пусть формально и не состоящего теперь на государственной службе, в игре против «дилетанта» – это всё равно, что в шахматной партии играть слоном против пешки.

– Не всегда, кстати, выигрышная позиция, особенно если на доске есть другие сильные фигуры.

– Так и на твоей стороне их тоже будет достаточно. Операцию будут прикрывать и агенты ЦРУ и местные контрразведчики.

– О «дилетанте» что-нибудь известно?

– Более чем. С большой степень вероятности могу сказать: мы – точнее ЦРУ – его вычислили!

– Ого! Ещё до начала операции? Редкая удача.

– Да, нам повезло. Помнишь, когда мы вместе пахали на ЦРУ в Латинской Америке, путался у нас под ногами некий Альварес?

– Это тот, что был ответственен за ранение вашего брата? Но ведь он несколько лет как ушёл на покой? Надеюсь, «дилетант» это не он? Не хотелось бы играть в игры со стариком.

– Не беспокойся, не придётся. Но недавно он проявил активность.

– Где?

– В Рагвае. Пробыл там недолго, но успел встретиться вот с этим типом. – Крейси пододвинул агенту досье.

– Аристарх Вяземский… Какое-то знакомое лицо.

– Ещё бы. Помнишь разгром лагеря террористов в горах Боливии осенью 2011?

– Точно! С ним ещё женщина была. Но ведь он, кажется, тогда из Рагвая бежал?

– Да. Тогда бежал. Через два года вернулся. Это сейчас не важно. Важно другое: «дилетант» – это он.

– Уверены, сэр?

– Повторюсь. С очень высокой степенью вероятности.

– Как вы думаете, сэр, есть опасность, что он может меня узнать?

– Шутишь? Он видел тебя мельком, с боевым раскрасом и в камуфляжной форме, в окружении двух десятков таких же головорезов.

– Где он теперь?

– Через два дня вылетает в Нью-Йорк.

– Зачем?

– Выяснишь. Встретишь его в аэропорту и можешь считать этот день днём начала операции.

**

– Вяземский направляется в Украину через Польшу под видом корреспондента нью-йоркского издания. Начиная с Львова его будут вести. Я встречу объект в Киеве.

– Вылетаешь сегодня?

– Да, сэр.

– Счастливой дороги. Да, и возьми вон ту папку. Парни собрали для тебя все статьи, что Вяземский написал для издательства Одоецкого. Ознакомишься с ними в полёте, может, и выудишь что-нибудь интересное.

Папку с опусами Вяземского, как и напророчил Крейси, удалось открыть только в полёте. «Ну, какие же это статьи? Скорее рассказы». Первый повествовал про душевные муки российского журналиста, оказавшегося в начале 2014 года в Киеве. Горящие покрышки. Вонь. Сажа. Баррикады. Палатки на площади Независимости. Те правы. Эти неправы. Потом наоборот. Высосанные из пальца «подробности» вперемешку со слюнями и соплями для человека, хотя и побывавшего в те дни – в отличие от автора, черпающего вдохновение из интернета, – в гуще событий, но ничуть им (событиям) не сопереживающего, чтиво малоинтересное. А вот концовка занимательная…

«… – За мной, – зовёт Майкл («Почему у русских что ни американец, то Майкл или Боб?»), – и приготовься снимать! Американец буквально втаскивает меня в больше помещение. У окон, выходящих на Институтскую улицу, нижние фрамуги без стёкол. Через эти амбразуры два человека в камуфляже и балаклавах на головах ведут огонь из снайперских винтовок. Так вот кто отсюда и из окон других зданий убивает людей на улице! Снимаю, не думая об опасности.

Достаточно! – Майкл вырывает камеру из рук. Поясняет: – Тебе она всё равно больше не понадобится. Всё, парни! – это он уже бойцам у окон. – Уходим!

Камуфляжники послушно покидают позиции.

Оставь винтовку! – приказывает одному из снайперов Майкл. Тот прислоняет винтовку к стене.

Это для тебя, – поясняет мне Майкл. – И это тоже, – он достает из кармана куртки балаклаву и бросает её возле винтовки.

Стараясь, чтобы голос не дрожал, спрашиваю:

Хочешь выдать меня за снайпера? Не выйдет. На винтовке и балаклаве нет моих пото-жировых и отпечатков пальцев.

Будешь кричать это, когда толпа начнет рвать тебя на куски, – усмехается Майкл. – Ходу, парни! – Вся троица бросается к другой двери, не той, через которую мы вошли.

Пытаюсь бежать за ними.

Куда…

Получаю удар в живот. Когда удается разогнуться, я в помещении один, а за дверью, той, в которую мы с Майклом пришли, слышится приближающийся шум множества ног. Бросаюсь к двери и прижимаюсь возле неё к стене. Распахнувшаяся створка больно бьёт по корпусу. Терплю. Держу дверь рукой за ручку и терплю. Вижу, как помещение заполняется народом. Военные и корреспонденты. Вроде на входе больше никого не слышно. Пора! Выбираюсь из-за створки и смешиваюсь с собратьями по перу. Неужели пронесло? Невероятно, но на этот раз, да!»

Не очень-то изобретательно для писателя, но судя по тому, что рассказ имел определённый успех, People схавал. «Будь ты там по правде и попадись мне тогда, так легко бы не отделался!»

«А это, значит, рассказ про гибель MH17? Меня к тому времени в Украине уже не было. Почитаем…»

« – Господа! В зоне вооруженного конфликта на востоке Украины произошло ЧП: в руки сепаратистов попал зенитный ракетный комплекс “Бук”.

Совещание, на котором прозвучало это заявление, проходило в узком кругу. Присутствовали только сотрудники ЧВК (частной военной компании), которую (компанию) правительство Украины наняло для разработки специальных операций и оказания помощи в их проведении.

И какой же очередной промах наших украинских “друзей” привёл к столь печальным последствиям?

Не надо ёрничать. Случившееся действительно может перерасти в серьёзную проблему, если не принять срочных мер.

Ещё бы! Если не так давно сепаратисты сбили под Луганском украинский транспортник с помощью только ПЗРК, то теперь они смогут взять небо под жёсткий контроль.

Не сразу, но в перспективе определённо да. Нам предложено срочно разработать комплекс мер по недопущению нежелательного развития событий.

Для начала хотелось бы всё-таки услышать: что там у них произошло?

Если коротко, то события развивались следующим образом. Когда обстановка в Донецке резко обострилась, украинским командованием было принято решение вывести расквартированный там зенитный дивизион в подконтрольную зону. На марше у одной из машин произошла поломка. Останавливаться не стали. Экипажу злосчастного комплекса было приказано самостоятельно устранить неисправность и догонять колонну.

Можете не продолжать, сэр. Отставший ЗРК попал в руки сепаратистов.

Верно. Вводную, будем считать, вы получили. Имеется важное уточнение. Командованию сепаратистов пока не удалось свести под одну руку все воюющие против центральной власти отряды. Часть из них действует по своему усмотрению, лишь изредка согласовывая планы с главным штабом. Как раз один из таких отрядов и захватил “Бук”.

**

Вам не нравится разработанный нами план? – директор ЧВК в упор смотрел на генерала, представляющего в совместной группе интересы Украины.

Напротив. План дьявольски хорош. Гибель гражданского самолёта поднимет такую волну возмущения во всем мире, что русские никогда не отважатся вооружить сепаратистов сколь-либо серьёзными средствами ПВО. Вот только, боюсь, среди моего руководства не найдется человека, который одобрит подобное душегубство.

Зачем вы используете такие слова, генерал, как будто хотите нас обидеть, – поморщился директор.

Виноват.

Извинения приняты. И впредь попрошу держать эмоции при себе. Что касается вашего руководства… так ли обязательно посвящать его во все детали плана?

Не допонял…

Будет достаточно, если руководство будет оповещено о том, что сепаратисты могут в любой момент провести испытания захваченного комплекса и что при этом может пострадать гражданский борт.

Но тогда полёты над опасной зоной могут запретить.

Насколько я усел узнать ваших руководителей, они этого не сделают.

Ну, что, генерал?

Получен приказ готовить диверсионную группу для уничтожения захваченного “Бука”.

Отлично! Предайте руководству, что эту операцию мы возьмём на себя.

А как же…

План остается в силе. Сначала сепаратисты собьют гражданский “Боинг”, а потом мы проведём операцию и предъявим мировой общественности остатки установки и трупы сепаратистов.

С трупами понятно. А то, что ЗРК украинский…

Не беспокойтесь, генерал. Наши специалисты так покорежат установку, что будет очевидно – это “Бук”, а вот принадлежность его той или иной армии установить станет невозможно.

Генерал, вы говорили, что отдали приказ направить одного из агентов, внедрённых в ряды сепаратистов, в отряд, захвативший установку?

Он уже на месте. Передал, что в отряде есть боец, который когда-то служил в войсках ПВО, но с “Буком” знаком довольно поверхностно.

Это плохо… Но осуществить пуск ракеты он сможет?

Наш человек считает, что да, вот только попасть в цель…

Мне надо подумать. Давайте встретимся после обеда.

Мы осудили ситуацию, генерал. План придётся слегка подкорректировать. Как вам известно, роль самолёта-мишени, который должен спровоцировать сепаратистов на выстрел, должен выполнять СУ-25, который занимает эшелон ниже “Боинга”, а после пуска с земли ракеты, набирает высоту и занимает место рядом с гражданским бортом. Навигационные приборы и средства связи “Боинга” к этому времени выйдут из строя, и на землю экипаж ничего сообщить не успеет. Лётчик СУ-25 перед попаданием ракеты катапультируется и будет подобран на земле нашей поисковой группой. Эта часть плана остаётся в силе. Но теперь, когда появилась угроза, что цель может быть поражена частично или вовсе не поражена, для подстраховки необходимо присутствие вблизи точки поражения ещё одного самолёта, скажем, истребителя МиГ-29, в задачу которого входит уничтожение цели, если этого не сделает ракета. Легенда для пилота та же, что и для его коллеги с СУ-25: Боинг – спецборт, которым в Россию летит высокопоставленный кремлёвский чиновник.

После того, как генерал ушёл, присутствовавший при разговоре сотрудник ЧВК спросил:

Прикажете готовить ещё одну группу, сэр?

Для чего?

Для эвакуации лётчика со сбитого СУ-25.

Не считаю это целесообразным. Проще проникнуть на аэродром и поработать с катапультой самолёта-мишени.

**

Телефонный звонок, хотя его и ждали, ударил по натянутым нервам присутствующих. Генерал снял трубку. Послушал. Произнёс «понял» и положил трубку.

По докладу лётчика МиГ-29 ракета взорвалась между СУ-25 и Боингом. Оба самолёта сбиты. Лётчик СУ-25 не успел катапультироваться. Ещё лётчик сообщил, что борт, похоже, оказался пассажирским.

После посадки, генерал, лётчика надо сразу изолировать. С ним поработают наши психологи и объяснят, что говорить в его интересах, а что нет.

**

Товарищ генерал-полковник! Полчаса назад в небе над Донбассом сбит пассажирский самолёт. Тип воздушного судна и принадлежность уточняются.

Твою мать! Кто?!.. Кем?!.. Как?!

Предположительно зенитной ракетой.

Генерал застонал, как от зубной боли.

Только не говори, что ракета выпущена тем ЗРК, что на днях захватили «шахтёры»… Чего молчишь?!

Выполняю ваш приказ.

Вот б-ть! Это точно?

С высокой степенью вероятности.

Генерал постоял некоторое время, смежив веки и опершись руками о стол, потом заговорил ровным, но напряжённым, как натянутая тетива лука, голосом:

Вот что, полковник. Пока суд да дело подымай группу, что находится вблизи границы с Украиной, пусть срочно выдвигаются на сопредельную сторону и затихорятся вблизи этого злосчастного ЗРК. Любые контакты с кем бы то ни было, тем более огневые, запрещаю категорически. Сами на связь пусть не выходят. Исключение для короткого рапорта о прибытии в точку. Каждый час рацию на приём. Всё. Выполняй! А я пошёл докладывать наверх.

Ты уже в курсе, полковник, что сбитый самолёт – это “Боинг” Малазийский Авиалиний? Один тупой выстрел и триста загубленных душ. Представляешь, каких собак на Россию теперь понавешают? Короче, передай приказ группе: грёбанных зенитчиков уничтожить, ЗРК подкинуть ВСУ или тоже уничтожить.

Не слишком жёстко, товарищ генерал-полковник? Свои всё-таки.

Свои?! Хотя ты прав, полковник, жалко ребят. Они может и не специально в самолёт-то пальнули. Только живыми они теперь всем помеха. Так что передавай приказ!

**

Самому тошно выполнять такой приказ, но, не выполнив, мы можем очень сильно подставить страну, так что выбора нет. По местам!

Не успели бойцы и шага ступить, как последовала новая команда:

Отставить! Получен сигнал: на правом фланге наметилось какое-то движение.

Следующие несколько минут спецназовцы наблюдали, как люди в чужом камуфляже снимают часовых и окружают лагерь. Потом замкнули собственное кольцо. На гибель отряда смотрели со сдвоенным чувством: боль за погибающих пусть и непутёвых, но товарищей, в обнимку с облегчением, что их самих избавили от грязной работы. Когда последовала команда, с наёмниками расправились быстро и беспощадно. Трупы схоронили наспех в одной братской могиле. К ночи со всем управились. Теперь оставалось под прикрытием темноты совершить автопробег в сторону позиций ВСУ.

**

Украинский генерал в сердцах бросил трубку.

Что случилось? – поинтересовался директор ЧВК.

Этот олух, командир дивизиона доложил, что им вернули утраченный ЗРК.

Так вот почему молчат мои парни. Проклятые русские нас переиграли! Немедленно отдайте приказ избавиться от подброшенного “Бука”.

Как?

Да как угодно: сожгите, разберите на запчасти, утопите, наконец!

Будет сделано! А что дальше?

Вы про “Боинг”? Дальше подконтрольные нам СМИ будут рвать русских на части. Пусть теперь без веских доказательств, но, поверьте, с большим остервенением!»

**

Этот рассказ, повествующий об одесских событиях мая 2014 года, был отложен в самый конец. Была слабая надежда, что руки до него не дойдут. Но океан оказался слишком широким, и того не столь уж большого количества страниц, что наваял Вяземский про Украину, для его покрытия не хватило. Впрочем, рассказ про «Битву на Куликовом поле», как до того и рассказ про снайперов, не впечатлил. Собственные воспоминания были правдивее и острее. Папка, оказавшаяся бесполезной – вряд ли что-то из её содержимого можно будет использовать против Вяземского – отложена в сторону. Расслабленная поза и повязка на глазах. Но под ней не сон – картинки из прошлого...

…– По мнению людей знающих, этот город всегда был занозой в заднице у любой власти, – шеф с удовольствием смеётся своей шутке, я вежливо улыбаюсь. – Так что говорить о том, что Одесса прямо выпрыгивает из штанов, чтобы убежать в Россию, вряд ли справедливо. Скорее это привычка вечно фрондирующего города сопротивляться любому нажиму властей. На то, что при этом страдают интересы государства, жителям этого веселого города плевать: свои права и вольности дороже. Нужно преподать им урок: жестокий и наглядный, но так, чтобы все всё понимали, а виноватыми оставались русские. План действий нами уже подготовлен. Претворять его в жизнь украинские власти будут своими силами. От нас требуется лишь координировать их действия. Для этого создана группа из трех человек, включая тебя…

… В начале мая в приморском городе ещё не жарко. Тем лучше. Под куртками легче спрятать огнестрельное оружие. Две колонны движутся по центральным улицам Одессы. «Маршем за единство Украины» называется шествие футбольных фанатов и растворившихся среди них боевиков «Правого сектора»; значительно меньше бойцов в колонне «Одесской дружины», состоящей из антимайдановских активистов. Называю тех и других бойцами не случайно. Шлемы, щиты, цепи, арматура, бейсбольные биты и то, что под куртками – экипировка не для мирной демонстрации. Вспомните Чеховское ружьё! Колонны пока не соприкасаются, хотя отдельные протуберанцы в сторону друг друга выбрасывают. Стычки происходят жестко, но в массовое побоище не перерастают, пока. Пока умелая рука не сводит колонны на Греческой площади. Нет, милиция не дремлет. Цепи стражей порядка до поры разделяют антагонистов. Обмен «любезностями» в виде булыжников и «коктейлей Молотова» нас не устраивает. Нужна хорошая порция крови. И вот он, не столько провокатор, сколько дурак, которому чуть-чуть поездили по ушам и он уже палит в «майданутых» из боевого оружия. Убит один фанат, второй… Полдела сделано. Милицейские кордоны прорваны. В центре города побоище и редкая стрельба. Довольно скоро превосходство в численности сказывается. Часть противников Майдана забаррикадировались в ТЦ «Афина» и находится в осаде, остальные разбежались. Меж тем разъяренная своей и чужой кровью толпа требует «продолжения банкета». Нужна новая цель. Куликово поле. Палаточный городок сторонников антимайдана. Сердце антиправительственных выступлений. Направляем большую часть толпы туда, чтобы организовать нашим аппонентам сердечный приступ…

Срываю повязку и открываю глаза. По мне, так лучше бы обитатели палаточного городка просто разбежались. Но их надоумили забаррикадироваться в Доме профсоюзов. Чем это кончилось, знает весь мир. А я вспоминать не хочу. Вскоре после одесских событий по моей настойчивой просьбе меня отозвали в Штаты…

**

В кармане завибрировал телефон. Вяземский только-только получил багаж и, не спеша, направлялся к выходу из терминала аэропорта Краков-Балице имени Иоанна Павла II. Аппарат подал признаки жизни впервые с того момента как он получил его от Муромова. «Вещица самая простая, – пояснил тогда связник. – Подобные телефоны обычно используют в качестве резервного вида связи, журналисту иметь такой сам бог велел. Начинка стандартная кроме симки. В ней и маячок, и закодированный канал. Будь с ней осторожен. При попытке извлечь подаёт сигнал провала и самоуничтожается».

– Такси 55, – выдал телефон, после чего отключился.

Размышляя, что бы это значило, Вяземский вышел из здания терминала. Пока осматривался рядом остановилось авто с табличкой «TAXI» на крыше. Вяземский посмотрел на номер: куча букв и только две цифры – 55. А водитель уже уложил его чемодан в багажник и гостеприимно распахнул заднюю дверь салона. Заметив в глубине ещё одного пассажира Вяземский, было, замешкался, но лёгкий тычок в спину простимулировал занять свободное место.

– Здрав будешь, Аристарх Игоревич! – пробасил знакомый голос.

– И вам не хворать, Михаил Иванович! – не скрывая облегчения, ответил Вяземский, пожимая не утратившую твердости ладонь.

– Как добрался?

– Ох, не спрашивайте! Рейс хоть и прямой, но уж больно утомительный.

– Ничего, в гостинице отоспишься.

Машина меж тем уже шуршала шинами по асфальту, между водительским местом и пассажирским сидением поднялось затемненное стекло.

– Водитель свой человек, – пояснил Сологуб, – только разговор промеж нас будет не его уровня, а другое место, дабы не светить тебя, мы решили не использовать.

Вяземский слегка вздохнул, но Сологуб заметил. Усмехнулся.

– Что, Старх, больно антураж на шпионский роман смахивает?

– Есть такое дело, Дядя Миша, – честно признался Вяземский.

– Так то ведь только плюс вам, писателям, выходит не одни только враки в ваших текстах, а?

По совести сказать, то, как его упорно двигали в этой операции на первые роли, даже в такой казалось вовсе не обязательной для начальника управления ситуации, как инструктаж агента, сильно беспокоило старого чекиста. Нет, насчёт себя он всё давно понял: дни пребывания в Конторе для него сочтены. Ровно до того момента, как Гена Максимов укрепится в его замах. А потом товарищ генерал-лейтенант извольте обратно на пенсию! И от руководства операцией его скорее всего потеснят, как только наметится очевидный успех. А случится провал – на зама и суда нет, коли начальник сам всё пожелал контролировать! С ним всё ясно как божий день, а вот с Вяземским – нет, с ним точно что-то не так, а вот что… Однако делиться своими сомнениями с человеком, которого посылает на задание, он не станет. А вот подробный жизнеутверждающий инструктаж – это с нашим удовольствием!

– Теперь о деле. Слухай меня, голуба, внимательно…

**

В Кракове для Вяземского были заказаны апартаменты, которые на деле оказались обыкновенной квартирой-студией, расположенной в типовом жилом доме. Только сейчас Старх понял, зачем Сологуб при прощании всучил ему объемный пакет с продуктами, сопроводив столь странный на первый взгляд жест словами: «Бери, сейчас перекусишь, да и в дорогу пригодится!». Спорить тогда Старх счел излишним, только пожал плечами и убрал пакет в сумку, которая вместе с чемоданом составляла весь его багаж. Теперь, распростившись с мечтой о гостиничном сервисе, он был рад собственной сговорчивости: единственная проблема, которая могла возникнуть в ближайшее время, была решена за него. Что касается выбора жилья для краткосрочной остановки в Кракове, то это по его личной просьбе определяющим критерием стала близость к железнодорожному вокзалу Краков-Плашов, откуда поздно ночью – или рано утром, это уж кому как нравится, – отправлялся пассажирский поезд №052Л сообщением Вроцлав – Львов.

Старх принял душ и прилег на пару часов отдохнуть. Проснувшись, наскоро перекусил бутербродами с чаем – благо электрический чайник на кухне имелся – и отправился осматривать местные достопримечательности. На трамвае Вяземский доехал до исторической части города и ничтоже сумняшеся воспользовался самым востребованным пешим историческим маршрутом – Королевской дорогой. Вдоволь насладившись чудесными видами старой польской столицы, Старх вкусно поужинал в небольшом уютном ресторанчике. В своей временной квартире Вяземский оказался где-то около полуночи и вполне смог себе позволить три часа сна. Проснулся по обыкновению до сигнала будильника, сполоснул лицо, собрал вещи и отправился на вокзал, который был всего-то в пяти минутах ходьбы от дома. Поезд уже стоял возле перрона, но это не было поводом для спешки. Почти часовая стоянка началась совсем недавно, и времени для спокойной посадки было достаточно. В двухместном купе одна полка была уже занята. Вяземский хотел поздороваться, но лежащий на полке пожилой мужчина поспешил отвернуться к стенке. Испытывая некоторую неловкость – хотя, если вдуматься, чем он был виноват? – Старх поспешно обустроился, выключил свет и лёг, укрывшись, как и сосед, легким одеялом. Заснул ещё до отправления.

**

Сон прервался звоном колокольчика. Ни мерного покачивания, ни перестука колес. «Стоим на станции». Старх посмотрел на часы.

– Przemyśl.

«Пшемысль – по-польски Перемышль. Знакомый звон. Колокольчик? Нет, это ложка стучит о края стакана. Так это сосед меня разбудил? Вот урод! Хотя отставить. Это я ругнулся спросонья. Мне, скорее, следует поблагодарить пана за то, что подсказал место стоянки». – Старх приподнялся на постели, одновременно поворачивая голову к соседней полке.

– Дзенкую!

По-видимому, он сказал что-то не то. Добродушная улыбка с лица пожилого пана сползла, уступив место настороженности.

– Pan nie jest polakiem?

Даже при своём никаком польском Вяземский вопрос понял, но чёрненький чумазенький чертёнок так и дёргал за язык:

– Нет, поляков я не ем, и по-польски тоже не разговариваю.

В Рагвае, где почти никто не говорит на русском, кроме самих русских, шутка наверняка прошла бы, но в стране бывшего соцлагеря…

– Вы русский, – констатировал попутчик, произнеся фразу на великом и могучем довольно чисто с мягким акцентом. Нотка презрения в этом акценте, впрочем, тоже присутствовала. Вяземскому стало крайне неудобно: «Вот чёрт, подставил родину».

– Извините… – затянул он было, но попутчик тут же его прервал, заявив довольно язвительно:

– Извиняться не стоит. Для вас, русских, такое поведение довольно типично.

Не дав Вяземскому ответить, поляк встал и покинул купе. Старх вздохнул: «Ну и хрен с ним! До Львова осталось часов шесть. Как-нибудь перетерплю!».

Вагон был оборудован биотуалетом, потому ждать отправления, чтобы привести себя в порядок не понадобилось. Заметно приободрившийся Вяземский нашёл на стенке расписание. Стоянка в Перемышле была долгой и кончалась ещё не скоро. «Выйти, что ли, погулять?» Старх посмотрел в окно. Язвительный пан не спеша прогуливался по перрону. Увидев Вяземского в окне, демонстративно отвернулся. Гулять расхотелось, а вот позавтракать, пока не трясёт и никто не мешает – самое оно!

Когда поезд, наконец, тронулся, о трапезе уже ничего не напоминало. Вяземский сидел на своей полке у окна. Мимо проплыли станционные строения, пошли виды Перемышля, а попутчика всё не было. – «Может отстал? – не беспокойства для – злорадства ради подумал Вяземский, и ему тут же вновь стало стыдно. – Экий ты, брат, с утра неправильный!». Старх быстро извлек из приготовленного Сологубом дорожного набора бутылку коньяка, лимон и плитку горького шоколада, достал из походного несессера две серебряные стопки, водрузил всё это на стол, быстро порезал лимон на дольки и принялся ждать попутчика.

А вот и он. Появился на пороге. Быстрым взглядом оценил накрытый стол, прошёл в купе, с всё ещё неприступным видом уселся напротив. Молча наблюдал как Старх разливает коньяк.

– Ещё раз прошу меня извинить, – произнёс Старх, ставя рюмку перед попутчиком. Несколько секунд шёл обмен взглядами. Потом оба синхронно взяли стопки, приподняли их вверх, салютуя друг другу, выпили, закусили: Старх долькой лимона, пан кусочком шоколада.

– Казимеж!

– Аристарх!

Быстро выпили по-второй.

Щеки пана Казимежа порозовели. Откинувшись на спинку дивана, в который трансформировалось спальное место, он довольно добродушно произнёс:

– С вами, русскими, всегда так. Не угадаешь чего ждать: хамства или любезности. У нас, европейцев, всё по-другому.

Чтобы не подтверждать слова соседа, Вяземский послал его подальше исключительно мысленно, вслух же произнёс:

– Я, пан Казимеж, не типичный русский. Живу в Рагвае, – на возникший в глазах поляка вопрос, пояснил, – это в Южной Америке. А в Европу приехал по заданию одного издания из США.

– Так вы журналист?

– Больше писатель.

– А Россию давно покинули?

– В 2013 году, ещё до начала событий на Украине.

Пан Казимеж понимающе кивнул:

– Позвольте полюбопытствовать, решение покинуть Россию было продиктовано политическими убеждениями, или… поляк замешкался, подбирая подходящие слова.

– Скорее, или, – поспешил ответить Вяземский.

– Тогда вы, верно, поддерживаете тесные связи с бывшими соотечественниками?

«Почему бывшими?» – чуть не сорвалось с языка, но Старх его вовремя прикусил. О его двойном гражданстве в этой поездке не должен был знать ни один посторонний.

– Поддерживаю по мере возможностей.

– В таком случае вы, видимо, следите за жизнью в России, её внешней и внутренней политикой?

– Слежу. В основном по интернету.

– Это неважно. Вы журналист и можете разглядеть за словами и строчками больше обычного обывателя.

– Справедливо сказано, – согласился Вяземский.

– В таком случае не возражаете побеседовать со мной на политические темы? Я преподаю политологию во Вроцлавском университете, и ваше мнение было бы мне крайне интересно.

– А русский язык вы не преподавали? Уж больно чисто на нём говорите.

– Преподавал, – подтвердил Казимеж, – но это осталось в далёком прошлом.

– Хорошо, пан Казимеж, давайте поговорим о том, что вас интересует, – уважил просьбу попутчика Вяземский, разливая коньяк по стопкам.

– Мы говорим на русском языке, Аристарх, – улыбнулся Казимеж, – поэтому добавлять «пан» перед именем необязательно.

– Договорились, Казимеж, – не стал спорить Вяземский. – Так что вас интересует?

– Многое, Аристарх, многое, но начнем, если не возражаете с Крыма. Россия ведь его аннексировала уже после вашего отъезда? Или слово аннексия вас коробит, как большинство русских?

– В определенной степени коробит, – кивнул Вяземский, – но не столь сильно, как большинство живущих в России. Ведь доля истины в этом слове есть.

– Доля?! – воскликнул Казимеж. – Да в нём одна истина!

– Только если подходить с точки зрения западного формализма, – парировал Вяземский.

– Это как? – не понял Казимеж.

– Не возражаете, если я воспользуюсь аллегорией? Было у одного отца пятнадцать детей: от разных жён и вовсе приёмных. Отец был человеком своевольным и совершал иногда странные поступки. Однажды он решил, что один из его внуков, сын старшей дочери, должен воспитываться в семье её сестры. Пока отец был жив, как-то серьёзно на жизни мальчика это решение не отражалось. Мать постоянно была рядом, а тётка против этого сильно не возражала. Но вот отец умер. Дети поделили имущество и стали жить порознь, всё больше отдаляясь друг от друга. И тогда мальчик почувствовал себя в тёткиной семье чужим: то одежду новую не справит, а то и куском попрекнёт. Родной матери ещё тогда, при разделе имущества надо было заявить права на сына, да замешкалась она и момент упустила. Горько ей было смотреть, как родной сын в чужой семье пасынком живет, но в память об отце, да дружбе ещё не до конца порушенной, терпела, сколько могла. Но вот собралась сестра замуж за соседа западного. Стала ради этой свадьбы последние отношения с сестрой рвать, нехорошо, по живому. А пасынка и вовсе решила с рук сбагрить, заморскому деляге на воспитание отдать. Вот тут мать родная и не выдержала, забрала сына силой, хотя кровинки чужой при этом не пролила. Возникла с тех пор меж сестрами вражда, какая только меж близкими родственниками и бывает. А жених западный да деляга заморский, нет, чтобы помочь сёстрам в деле этом непростом миром разойтись, так они наоборот стали масла в огонь подливать. Оно и полыхнуло, пролилась кровь братская. И как теперь быть никто уже не ведает.

Вяземский умолк, а Казимеж, что выслушал его не перебивая, покачал головой.

– Хитро, Аристарх, хитро. Вы давеча упомянули, что больше писатель, чем журналист? Теперь я в этом убедился. Вас послушать и впрямь захочется всплакнуть, да право матери законной на сына признать. Вот только в этом вопросе не гражданское, а международное право главенствует. А по нему как раз выходит, что законным владельцем территории является то государство, за которым эта территория закреплена международным сообществом. Остальное, извините, демагогия. Хотя за рассказ спасибо. Я из него кое-что для себя новое извлёк.

Казимеж поднял стопку, Старх последовал его примеру. Выпили, помолчали.

– Ну, что… начал было поляк, но его прервал стук в дверь. Это был проводник. Что-то сказал по-польски, выразительно показав глазами на стол, и пошёл дальше по коридору.

– Пограничный и таможенный контроль, – пояснил Казимеж. – Надо прибраться на столе и приготовить документы.

Обязательная перед пересечением границы процедура прошла без осложнений. Рагвайский паспорт Вяземского у польских пограничников подозрения не вызвал, как и его вещи у таможенников. Спустя небольшой промежуток времени всё повторилось, теперь уже с участием украинской бригады прикордонников та митников и с тем же положительным результатом, разве что паспорт Вяземского на этот раз пограничника порадовал.

– Так что там дальше в вашем вопроснике? – спросил Старх, после того, как коньяк и закуска вернулись на стол, и стопки вновь наполнились.

– Я хочу воспользоваться предоставившейся возможностью, Аристарх, и узнать насколько далеко распространяется магия русского президента. Там, где вы живёте, наверное, есть русская община…

– И довольно многочисленная.

– …Тем более. И что, вы, русские, и там держите портрет Путина вместо иконы, или всё-таки понимаете его зловещую роль в судьбе России и судьбах ваших бывших соотечественников?

Вяземский в изумлении покачал головой.

– И вы, профессор, туда же. Я полгал, что подобную риторику используют только в ваших СМИ.

Поляк слегка смутился, но продолжил настаивать:

– И всё же…

– Я вас удивлю, Казимеж, но русские там, в Рагвае, относятся к Путину много лучше, чем мои соотечественники в России!

– Вы шутите? – не поверил профессор.

– Нисколько. Дело в том, что русские в Рагвае, да и, думаю, по всему миру оценивают роль Путина исключительно по внешнеполитическому курсу России. А этот курс им преимущественно нравится. В том числе и присоединение Крыма, которое они вовсе не считают аннексией, а исключительно возвращением.

– Но ведь именно так, по вашим же социологическим опросам, думает и большинство жителей России, разве нет?

– Думает. Да. Но россиян помимо внешней политики заботят и вопросы житейские: что почем стоит, тарифы на жилье, стоимость железнодорожных и авиабилетов, качество медицинского обслуживания, хамство чиновников, в конце концов! А с этим в России проблемы, и люди это видят.

– Что, прямо так все всё видят? – опять не поверил Казимеж.

– Большинство видят, будьте уверены!

– Видят и молчат? Почему?

– Ну, во-первых, не молчат. Правда рот открывают в основном дома меж своими, но и на работе бывает. А в транспорте иногда такое про власть услышишь – святых выноси!

– Если то, что вы говорите, правда, народ должен массово голосовать за оппозицию, или правы те, кто говорит, что выборы в России – сплошная фальсификация?

– Выборы как выборы, – пожал плечами Вяземский. Не хуже и не лучше чем в любой демократической стране.

– Тогда я ничего не понимаю! – в сердцах воскликнул Казимеж.

– Всё просто, дорогой профессор. То, что делает власть, народ во многом не устраивает, но то, что предлагает оппозиция, его устраивает ещё меньше, отсюда результат. Россияне не идут за теми, кому не верят.

– И опять мы возвращаемся к загадочной русской душе, – вздохнул Казимеж.

– Предлагаю выпить за взаимопонимание между всеми народами! – предложил тост Вяземский, наполняя стопки.

Разговор расклеился. Поляк смежил веки, изображая, что дремлет, а поезд, простучав на входных стрелках какой-то станции, стал сбавлять ход. Стоянка. Старх вышел в коридор. За окном небольшое одноэтажное здание, облицованное белым кирпичом с чёрной черепичной крышей. Посредине здания двухэтажная вставка. Внизу вход в вокзал. Над дверьми надпись синими буквами «МОСТИСЬКА-I». Стоянка, если верить расписанию, больше часа. Вяземский вышел на перрон. После вагона дышалось легко и свободно. Вскоре к нему присоединился Казимеж. Сообщил:

– Отсюда час езды до Львова.

Старх кивнул. И они разошлись, прогуливаясь вдоль состава. Вяземский был рад, что Казимеж прекратил задавать вопросы, потому что следующим вполне мог оказаться вопрос о российском менталитете, а вот эту тему Вяземский не стал бы обсуждать даже не с каждым русским, а с иностранцем и подавно. За те годы, что Старх физически находился в отрыве от родины, он постоянно следил за всем происходящим внутри и вокруг нее, насколько это позволял интернет. И вот к какому выводу – не будучи, правда, до конца уверенным в своей правоте – он пришёл. Европейская и североамериканская ментальность базируется на привычке жить по закону, а российская ментальность базируется на привычке жить по понятиям. Захотел россиянин (россиянка) перейти дорогу в неположенном месте или на запрещающий сигнал светофора – перешёл, поскольку сие не противоречит его понятиям о правилах перехода дороги. Стоп! А как быть с теми россиянами, которые переходят дорогу так, как предписывают правила дорожного движения, то есть по закону? А ничего это не меняет. Жить по закону – это соблюдать все законы, нравятся они тебе или нет. А если ты переходишь дорогу только на зеленый свет, но легко продаешь вещь по интернету не платя налог на прибыль – это и есть жизнь по понятиям, просто в одном случае они совпали с законом, а в другом нет. То же касается и группы людей, которая решает: какого казнокрада следует посадить, скажем, лет на десять, а какого, если совсем не отмазать, то вытащить из тюрьмы через пару месяцев, поскольку по понятиям он свой. Ну, и, наконец, общероссийское понятие: «Крым наш», хотя под этим понятием подписался и сам Вяземский и даже, как показала беседа с польским профессором, придумал для этого основание.

– Пойдемте, Аристарх, – прервал невеселые мысли Вяземского Казимеж. – Проводник приглашает в вагон. Скоро отправление.

– Я хотел спросить, Казимеж, – Вяземский посмотрел на профессора. – Зачем вы едете во Львов?

Показалось, что вопрос застал поляка врасплох, потому что после секундной паузы он ответил нарочито бодро:

– А я часто бываю в Львове. Красивый город.

– Один сплошной туризм и всё? – усомнился Вяземский.

Поляк помолчал, как бы решаясь на что-то.

– Вам, русскому из загадочной страны я так и быть откроюсь. Раньше, при Польше, в Львове жили мои предки. Там до сих пор сохранился наш дом. Так что это, в какой-то степени, мой родной город.

– И вы ездите туда, чтобы присматривать за бывшим владением в надежде на реституцию, если Украину всё-таки примут в ЕС?

Казимеж поморщился от столь прямого вопроса, но ответил утвердительно:

– А что в этом такого? Документы на дом у меня в порядке. А украинцев никто в Евросоюз силком не тащит – это их выбор. Да и при самом благоприятном раскладе нужно будет получить ещё и судебное решение. Так что это всё вилами на воде писано. Ведь так у вас говорят, уважаемый Аристарх? И давайте не будем больше об этом. Лучше я вам предложу встретиться в Львове. Посидим в кафе, я вам город покажу. Должен же я проявить благодарность за угощение?

– Не получится, – отклонил предложение Старх. – Я сегодня же уезжаю в Киев.

– Жаль, – впрочем, без особого сожаления в голосе сказал Казимеж.

Состав меж тем втягивался под свод дебаркадера старинного львовского вокзала. Попутчикам оставалось взять вещи и направится к тамбуру. Попрощались уже на перроне.

**

До этого дня в Львове Вяземский был только один раз и довольно давно. Город тогда, помнится, понравился, и совсем не лишним было проверить, а так ли он глянется ему сегодня? До ночного поезда на Киев была уйма времени: самое то для неспешной прогулки по исторической части города, если только погода не внесет в этот план свои коррективы.

Обменник нашёлся прямо на вокзале, и вот уже пять зеленых бумажек с портретом американского президента Франклина мановением руки прелестной обменщицы превращаются в стопку разноцветных гривен с портретами самых разных популярных среди местного населения личностей. – Старх специально попросил купюры разного достоинства.

Камера хранения помогла на время избавиться от чемодана, а чашечка гарячої кави – не испанского «шампанского», как вы могли подумать, а кофе самого что ни на есть украинского разлива – и два бутерброда с очень приличным сыром помогли, и опять-таки на время, прогнать голод.

Старх вышел в город, глянул на небо, – тепло не вітру, ні хмар – улыбнулся и бодрым шагом направился туда, откуда доносился весёлый перезвон трамваев.

У Вяземского вошло в привычку перед посещением чего бы там ни было проводить виртуальную рекогносцировку, используя для этого и мировую паутину, и мировую литературу: как справочную, так и художественную. Благодаря предварительной подготовке незнакомое место становилось для Старха не таким уж и незнакомым. А если к этому прибавить карту города, которой ты уже успел обзавестись, – поверьте, в большинстве случаев это легко сделать прямо в месте прибытия – то не придётся бродить меж домами с тоскливым взглядом потерявшейся собаки. Вот и Старх, дождавшись на остановке трамвая №6, уверено зашёл в вагон. Билет на львовский трамвай своим оформлением напомнил Вяземскому коллекционную спичечную этикетку из его детства. Их тогда выпускали целыми сериями, посвящая какой-то одной теме. А сувенирные спичечные наборы, где в одной большой коробке – у которой тоже была своя этикетка! – умещалось несколько обычных спичечных коробков.

Объявление: «Старий Ринок!» заставило Вяземского подняться и вместе с детскими воспоминаниями покинуть вагон.

Парк «Высокий Замок» занимает в экскурсиях по Львову особое место, благодаря искусственному кургану, а точнее расположенной на нём смотровой площадке, откуда открывается чудесный вид на старую часть города. Курган возвели ещё в XIX веке из обломков стен и строений замка, разрушенного двумя веками раньше отчаянными рубаками казацкого полковника Максима Кривоноса. Отсюда и решил начать своё вхождение в старую и нынешнюю историю Львова Аристарх Вяземский, справедливо полагая, что позднее лезть на гору может и не захочется. Отчего такое скупердяйство? Почему как все нормальные туристы не заказать экскурсию, а хоть и индивидуальную, чай не бедный? «Не в деньгах, ребята дело, – ответил бы Старх, задай вы ему подобный вопрос. – Просто на подобной экскурсии я был в свой прошлый приезд. Тогда в одном из украинских издательств как раз вышла моя книга, и я с группой российских писателей, которых постигла та же участь, по приглашению издателя находился в Киеве. Вот тогда нам и была организована буквально на один день выездная экскурсия во Львов. Поездка впечатлила. Но тот Львов, как бы это сказать… был Львовом экскурсовода, увиденный и услышанный моими глазами и ушами, но через его восприятие. Теперь мне захотелось заиметь свой Львов, без сторонних взглядов и подсказок».

Путь к кургану, на макушке которого трепетал на ветру огромный жовто-блакитний прапор, занял у никуда не спешащего Вяземского где-то с полчаса. Сначала асфальтированная тропинка провела его мимо телецентра, потом её сводная сестра, но уже вымощенная булыжником, доставила по серпантину к вершине. Мощеная всё тем же камнем площадка по периметру была обрамлена метровой высоты металлической оградой, вдоль которой перемещались многочисленные туристы. В центре площадки было сооружено некое подобие второго этажа, иначе говоря, ещё одна каменная площадка только меньшего диаметра. Ограждением там служил каменный бордюр, понатыканный через равные промежутки металлическими столбиками с висящими между ними огромными цепями, весьма напоминающими якорные. В центре всей конструкции лежал каменный жернов, из которого торчал флагшток с флюгером в виде стрелки с гербом города на острие. Полотнище флага под ним дублировало показания флюгера. И кругом были люди. Кто отдыхал, сидя на каменных скамьях, а то и прямо на цепях, но большинство всматривались в открывающуюся сверху панораму: расположенный прямо под холмом – который все путеводители именуют «Замковой горой» – старый городской центр, и отстоящие чуть дальше, но не менее живописные городские кварталы с возвышающимися над ними то тут, то там куполами и шпилями.

Вяземский провел на Замковой горе уже больше двух часов. Солнце меж тем перевалило зенит и организм в лице желудка стал осторожно осведомляться насчет обеда. Серьёзных возражений у Старха не было. Ещё на пути к кургану он заприметил это заведение, и, спустившись на нижнюю террасу, сразу пошёл в сторону двухэтажного строения, где – Вяземский нашел это в интернете – на улице Высокий Замок находился ресторан. По совести сказать, в инете это заведение не позиционировалось как лучший ресторан Львова, но Вяземский почему-то зациклился именно на нём. Странный выбор. Ведь гостей-одиночек, судя по отзывам, здесь не жаловали, предпочитая обслуживать более многочисленные компании. А вот Вяземскому захотелось не только отведать фирменное «Мясо по-замковски», его манили «интерьеры в дворцовом стиле» и десять залов, готовых принять от двух до ста пятидесяти гостей. Оттого он и придумал некую комбинацию, которую начал притворять в жизнь, едва переступил порог заведения. Встретившему его метрдотелю он начал объяснять на украинском языке с сильным английским акцентом, – специально тренировался! – что он представляет американское издание, для которого пишет теперь статью о Львове, в которую намерен включить несколько строк об этом чудесном ресторане, где он, кстати, не прочь и отобедать. Поскольку разговорным украинским Вяземский владел на слабую троечку, М., видимо не до конца уяснив, чего этому иностранцу от него надо, попытался уточнить это по-английски. Тут Вяземский лишний раз поздравил себя с тем, что от скуки успел не только поднатореть в испанском, но стал довольно прилично изъясняться на английском американского разлива. Изобразив на лице радость от того, что в этой варварской стране есть, оказывается, люди, с которыми можно поговорить на родном наречии, Старх затараторил на языке Марка Твена и Джека Лондона, чем привел несчастного М. в состояние ещё большей грусти. Тогда Старх пошёл с козырей: предъявил вконец обалдевшему метрдотелю редакционное удостоверение, на котором чётко просматривались звёзды и полосы американского флага. Наша взяла! М. сдался – верно, на всякий случай – и даже лично вызвался провести экскурсию по ресторану. Интернет не обманул. Интерьеры и правда поражали изысканной стилизацией под роскошь. Парадный Белый зал и чуть меньший Классический, выдержанные в бело-розовых тонах, предназначались для торжеств с большим количеством гостей, типа свадьбы. В камерных Гетманском и Охотничьем залах светлые тона прекрасно сочетались с багрово-красными. Ещё меньший по размеру Зал Даниила Галицкого перещеголял роскошью интерьера остальных собратьев. Помимо панно во всю стену, изображающего застолье времен, видимо, того же Даниила Галицкого, там находится и его трон, установленный под роскошным балдахином. Вряд ли всё это имеет непосредственное отношение к временам Галицкого, но выглядит очень убедительно. Несколько VIP-комнат, рассчитанных на совсем уж интимные посиделки, после уже увиденного большого впечатления на Вяземского не произвели. Потому, когда метрдотель предложил подать для него обед в одну из таких комнат, Старх попросил перенести трапезу в Охотничий зал. Там помимо картин, которые украшали стены каждого из залов, – в Гетманском зале это были портреты украинских гетманов – из стен торчали ещё и бюсты рогатых животных. Старху очень хотелось внимательнее к ним приглядеться, чтобы понять: настоящие это чучела или их бумажная имитация? М. эта просьба заметно озадачила, но он быстро справился с сомнениями и лично препроводил трудного гостя под рогатые головы.

Видимо метрдотель не до конца поверил в выгоду для ресторана от посещения иностранного журналиста – счёт за обед Вяземскому таки выставили. Впрочем, исполненная Стархом комбинация на халявное угощение рассчитана и не была, потому покинул он ресторацию в добром расположении духа.

Скоро дорога вывела его из парка и вот они, знакомые по фильмам Юнгвальд-Хилькевича улочки советского «Парижа» (для очистки совести – одного из многих). Кажется, вот-вот зацокают по булыжнику кованые копыта и на радость всем нам из-за угла выедут граф Смехов, барон Смирнитский, шевалье Старыгин и их юный воспитанник шевалье Боярский. Тоже мне Атос, Портос, Арамис и д’Артаньян, фыркнет кто-то. Так и Львов, господа, не Париж, при всем моём к столице Галиции уважении. Так что, каков Париж такие и мушкетёры!

Вот с таким игривым настроем плутал по извилистым улочкам Вяземский, сворачивая в первый понравившийся переулок и выискивая глазами что-то такое, о чём недосказал ему тогда, в прошлый приезд, экскурсовод. Вот на торчащем прямо из угла здания штыре подвешена на цепях металлическая вывеска: на овальном щите змея, обвивающая кубок, поверх щита цифры «1735», под щитом на цепях надпись «Аптека-музей». Любопытно… А вот это так и совсем здорово! Можно поставить массивные деревянные лавки и столы, чтобы потягивать за ними на свежем воздухе пивко, а можно ещё посадить для пущего антуража между столами развеселого мужичка, держащего над запрокинутой головой бочонок.

Вяземский всегда предпочитал городские скульптуры монументальным – они выглядят куда веселее. Да и фотографироваться с монументами можно лишь на их фоне, а с фигурами ростом с обычного человека – в обнимку.

Еще одна любопытная табличка. В Арсенале теперь музей-ресторан.

Вяземский проходил мимо остановки трамвая именно в тот момент, когда там остановился маршрут №7. Решение пришло мгновенно, и вот Старх уже в вагоне. Быть в Львове и не побывать на Лычаковском кладбище он не мог.

Вяземский шёл по дорожке, лишь мельком бросая взгляд на надгробья, хотя на одном из старейших украинских кладбищ что ни надгробие – то памятник, что ни памятник – то произведение искусства. Но Старха никогда не привлекало кладбищенское творчество. Хотя кое-что о Лычаковском кладбище он знал. Знал, что тут похоронены многие поколения поляков и украинцев, а также солдаты воевавших друг с другом армий. В одной земле покоятся и польские ополченцы, павшие при защите города во время Польско-украинской войны (1918 – 1919), и советские солдаты, убитые во время Великой Отечественной войны в боях с немецко-фашистскими захватчиками, и в послевоенные годы в стычках с отрядами УПА. Свой мемориал есть теперь и у похороненных на кладбище воинов УПА, в том числе солдат дивизии СС «Галичина». Их общий покой охраняется тем, что Лычаковское кладбище ещё и историко-мемориальный музей-заповедник. Впрочем, одну надпись на стене мемориала в честь советских воинов охранная грамота не спасла от уничтожения. Это были стихи:

«Посредине планеты

в громе туч грозовых

смотрят мёртвые в небо,

веря в мудрость живых»

Видно, правда кому-то очень глаза колет…

А вот и место встречи. Молодой парень навечно задумался над сочинением новой стихотворной строчки. Поэт и композитор Владимир Ивасюк трагически погиб при весьма загадочных обстоятельствах едва перешагнув через свое тридцатилетие. В смерти любимца народная молва тогда бездоказательно обвинила советскую власть. А нынешним украинским властям никакие доказательства уже и не понадобились. Виновником смерти поэта официально объявлен КГБ СССР. Вяземский никогда не ставил рядом Владимира Ивасюка и политику. Он собственно и почитал его за одну только песню, которую безумно любил и текст которой даже перевел на русский язык. Называется песня: «Червона рута».

Вяземский положил к ногам памятника поэту купленные ещё у входа на кладбище цветы, безмолвно постоял несколько минут и пошёл на остановку.

**

«Интересно, как эти железные истуканы ухитряются забраться на такой высокий постамент да ещё на лошади?» Как видите, легкая грустинка, подхваченная Стархом на кладбище, вновь уступила место игривому настроению. На постаменте значилось: «Король Данило».

«Не ты ли тот самый Даниил Галицкий, в честь которого назван зал в ресторане, что находится на улице Высокий Замок?» – мысленно обратился Старх к тому, кого ещё недавно обозвал железным истуканом.

«Да кто ты такой, чтобы так вольно ко мне обращаться?» – возмутился владыка, привстав на стременах и тыча в сторону Старха вытянутым пальцем правой руки.

«Да пошёл ты…» Старх повернулся к памятнику спиной и независимой походкой стал удаляться от прикованного к постаменту супротивника.

«Какой забавный трамвайчик. Весь из себя красненький и старинный. Памятник первому львовскому трамваю?» – Вяземский подошел ближе, прочитал сопроводиловку. – Тьфу, пропасть, – пивоварня!»

«А тут мужик забрался на постамент и прижался к колонне, а какая-то тварь с крыльями к нему сверху подбирается. Читаем надпись на постаменте: «ADAM MICKIEWICZ». Это я что, Эвтерпу крылатой тварью обозвал? Окстись, Старх, окстись!»

Памятник великому польскому поэту в Львове находится в самом начале проспекта Свободы, до которого, как говорят в Одессе, у Вяземского было сразу несколько дел. Начал он с дома №8, где расположен – уникальный случай! – музей сала.

Уже по первому взгляду на экспонаты стало понятно, что у устроителей этой небольшой выставки отличное чувство юмора. А стоит ли отказываться от посещения прилагающегося к музею ресторана, тем более что небольшой отдых и лёгкий перекус совсем не помешают? Из предложенного меню, где в названии блюд юмор тесно соседствовал с фривольностью, Старх выбрал, пожалуй, самое невинное блюдо: «Бравый солдат Швейк», ну и фирменное «Сало в шоколаде» тоже. Если «Швейк» ушёл на ура, то пресловутое «Сало в шоколаде» Старх лишь надкусил. Как и следовало ожидать, дрянь оказалась несусветная. Что называется: вы его придумали – вы его и ешьте!

Выйдя из музея Вяземский глянул на часы. Призадумался. Чтобы успеть везде, куда наметил, следовало либо торопиться, либо изменить маршрут следования.

Проспект Свободы в Львове состоит из двух автомобильных дорог со встречным односторонним движением с широким бульваром между ними. Вяземский перешёл на нечётную строну, дошёл до пересечения с улицей Петра Дорошенко, на которой сел на трамвай №1. Доехал до «Львовской Плитехники», где несколько разных институтов образовывали студенческий городок. Поморщился, прочтя название улицы: «Степана Бандеры». Прошёл между институтскими корпусами и вышел к собору Святого Юра. Святыню грекокаталической церкви Вяземский осматривал вплоть до закрытия, до 19-00.

Теперь можно было не спешить. По улице Листопадового Чина Старх, вальяжной походкой, дошел до памятника Юрию Змееборцу, – наш Георгий Победоносец – сооруженному в память погибших при исполнении служебного долга правоохранителей, откуда было рукой подать до проспекта Свободы.

Вяземский вернулся на прерванный маршрут возле памятника почитаемому и в России русофобу Тарасу Шевченко. До конца в замысел скульптора не вник, однако без печали продолжил путь к венчающему проспект Свободы зданию Львовской оперы.

Народу на бульваре было полно. Поодиночке, парами и с детьми львовяне с удовольствием совершали вечерний променад. Вот ведь, страна стала другой, а люди, по крайней мере, в части устоявшихся привычек, оставались прежними. Что до здания театра, сие помпезное сооружение чудом света Старху не глянулось. Хотя своя изюминка в нём, конечно, была: раз увидишь – не забудешь!

Побродив в окрестностях ещё около часа, Вяземский двинулся в сторону вокзала. Теперь он уже мало смотрел по сторонам, уставший дух отказывал в поддержке остроте восприятия.

В здании вокзала было немноголюдно. До отхода фирменного поезда №092Л «Львов» оставалось около полутора часов и Вяземский уже всерьёз подумывал: а не сподобиться ли на чашечку кофе, когда голос за спиной бесцеремонно вмешался в планы.

– Аристарх! Вяземский!

Не обернуться на призыв оснований не было. Человек, спешащий к нему сейчас, был Старху знаком. Со сдержанной улыбкой он сделал шаг навстречу.

– Здравствуй, Виктор!

– Уже давно не Виктор и даже не Майоров, – поправил Вяземского мужчина. – Остап. Остап Нечипоренко.

– Так ведь это… – выловил из мозга воспоминание Вяземский.

– Мой старый литературный псевдоним, – подтвердил догадку Виктор-Остап. – А с 2014 года – имя и фамилия.

– Понятно… – протянул Старх, разглядев теперь и некоторые коррективы в облике старого знакомого: сброшенные на лоб волосы и жиденькие усы под носом. Не удержался, съехидничал:

– А что ж не как у Тараса Бульбы?

– Так не растут треклятые, – пояснил Нечипоренко, – и хорош, старик, подкалывать, лучше скажи: как тебя сюда занесло?

Похоже, он несильно обиделся, хотя тему разговора и поспешил сменить.

– Я ведь, Витя… прости, Остап, вскоре после нашего киевского знакомства уехал из России.

– Это я в курсе, – кивнул Остап. – Перебрался, говорили, куда-то в Южную Америку?

– В Рагвай. С тех пор там и живу и параллельно сотрудничаю с одним американским изданием. Теперь вот нахожусь здесь с редакционным заданием.

– В Львове?

– В Украине. Через час с небольшим уезжаю в Киев.

Вяземский никогда не участвовал в дебатах говорить ли «в Украине» или «на Украине», не считая это для себя чем-то принципиальным. И здесь в Львове произнёс «в Украине» так же естественно, как сказал бы в Москве «на Украине».

– В Киев? – чему-то обрадовался Остап. – Уж не на «Львове» ли?

Иногда мы произносим фразы, которые только посвященному человеку не кажутся неправильными или забавными. И это был именно такой случай.

– На нём самом, – подтвердил Старх. – Вагон №2.

– Значит, старый, попутчиками будем! – обрадовал Вяземского Остап. – У меня тоже второй. Полка, разумеется, нижняя?

– Нижняя.

– Аналогично. В нашем вагоне почти все нижние полки проданы, а вот верхние наоборот – почти все свободны. Я справлялся. Думал вообще в одиночку в купе прокатиться. А уж купе на двоих нам, старик, считай, обеспечено! Рад?

– Безумно.

– Узнаю Вяземского, – хохотнул Остап. – Чувство юмора ты, я вижу, за эти годы не растратил. Слушай, старый, а не засесть ли нам в кабаке? – Нечипоренко посмотрел на часы. – Минут сорок вполне можем себе позволить.

– Только не в ресторан! – воспротивился Старх, которому вовсе не улыбалось наклюкаться перед самым отправлением поезда. – Я буквально недавно очень плотно поужинал.

– Ладно, – легко согласился Остап, – тогда в бар. Против выпивки у тебя, надеюсь, возражений нет?

А хоть бы и были? Но отказаться выпить со знакомым, с которым не виделся несколько лет, было бы как-то не по понятиям.

– Против выпивки – нет, – постарался улыбнуться как можно естественнее Вяземский, – пошли!

Опасения оказались напрасными. Напиться в баре не получилось. Во-первых, не располагала атмосфера. Попасть в настроение, слыша время от времени объявления по вокзальному радио, оказалось сложно. Во-вторых, бармен откровенно скучал. А поскольку в этот час других посетителей не было, то от скуки он подслушивал их разговор. Пришлось потчевать уши бармена всякой ерундой, отчего им самим стало тоже скучно. Так они втроем проскучали с полчаса, выпили – исключая бармена – по три дринка виски (Остап) и коньяка (Старх), после чего гости решили откланяться. Счёт пожелал оплатить Нечипоренко. Вяземский возражать не стал, со своей стороны попросил бармена отпустить ему две непочатые бутылки: виски, которое понравилось Остапу, и «Закарпатского» коньяка, который здесь попробовал впервые, и он показался Старху совсем даже ничего. После бара они посетили вокзальный буфет, где затарились подходящей к выпивке закуской. А вот и объявление об их составе. Нечипоренко сразу покатил чемодан к выходу на перрон, а Вяземский пошел в камеру хранения.

Когда Старх вошел в свое купе, там уже сидел довольный Остап.

– Я ж тебе говорил, что всё улажу! – приветствовал он появление Вяземского.

– Оперативно сработал, – одобрил расторопность Нечипоренко Старх.

– А то! С тебя двести гривен.

Старх не стал ничего уточнять и молча положил на столик розовую банкноту с портретом Леси Украинки.

В положенное время машинист электровоза плавно взял с места и, постепенно набирая ход, потянул состав по ночному Львову.

Осторожный стук в дверь. Проводник принёс бельё. Предложил застелить постель. Отказались. Сами, мол, справимся. Тогда проводник поинтересовался: «Що ще панам завгодно?» Ничего не пожелали. Отпустили с миром. После его ухода купюра со стола исчезла. Вяземский вопросительно посмотрел на Нечипоренко. Тот утвердительно прикрыл глаза. А поезд уже сделал первую остановку.

– Подзамче, – сообщил Нечипоренко.

Вяземский кивнул. Он помнил карту. Станция «Подзамче» находилась у подножия Замковой горы. Там он еще днём приятно проводил время, а теперь уже катит мимо.

Поезд действительно уже катил, затратив на стоянку всего две минуты.

– Больше до Киева остановок не будет! – торжественно возвестил Нечипоренко.

Вяземский вновь кивнул. Он ведь и выбрал этот поезд по причине отсутствия остановок в пути.

**

…– Старик, ты и вправду думаешь, что мне всё это так уж нравится? – с пьяной горечью в голосе ныл Остап. – Зваться Остапом а не Виктором, носить этот дурацкий чуб?

– С чего ты решил, что меня вообще это может заботить? Да зовись ты хоть Мафусаилом и живи тысячу лет, мне-то какая печаль? – пожимал плечами Вяземский, про себя отмечая, что полбутылки виски назад Нечипоренко был гораздо сдержаннее на язык.

– А виной всему вы, русские и ваш злой гений Путин. Вот ответь, чего вы полезли в Украину?

– Подожди, – прервал Остапа Вяземский. – Объясни, какое отношение имеет Путин к твоему чубу? Он ведь президент, а не стилист.

– Ёрничаешь? – с обидой в голосе произнёс Остап. – Хорошо, я объясню какое отношение… Помнишь, как у нас тут всё начиналось? Хотя, какое. Ты ведь тогда уже в Америку слинял.

– Почему, – попытался протестовать Вяземский. – Я по интернету следил…

– В жопу интернет – отмахнулся Остап. – Не то это, не то. Нет, что-то из той помойки, которая образовалась тогда в инете вокруг киевских событий, почерпнуть было можно, но не главное! Молчишь? Не возражаешь? Правильно! Я там был, мне лучше знать. Кстати, ты ведь в Киев весной 2013 приезжал?

Такое забудешь! Московский поезд прорывался к столице Украины через сплошную снежную завесу. Вяземский стоял в коридоре и пытался через оконное стекло рассмотреть хоть что-то в танце беснующихся снежинок. Тщетно! Уже прогремел под колесами железнодорожный мост через Днепр, а за окном всё та же снежная пелена и едва различимые сквозь редкие прорехи силуэты зданий. А ведь это был не февраль, а последний день марта! Стоит ли удивляться, что на вопрос Остапа Старх тут же утвердительно кивнул.

– Значит должен помнить, какой напряженной была тогда обстановка?

Вяземский вновь кивнул, но теперь только лишь для того, чтобы не вступать в ненужную полемику. Он ведь не успел в тот приезд нырнуть с головой в мутный внутриполитический омут «незалежной» – да и задачи такой, честно сказать, не ставил. То, что тогдашнего президента Украины категорически не поддерживали на заході, почти не поддерживали на півночі, півдні, в столиці и стеснялись поддерживать на сході – это он прочувствовал. А вот обстановка в тех местах, где он успел побывать, показалась Вяземскому вполне спокойной. Украина, конечно, кипела потихоньку, – ну так она занималась этим на протяжении всех последних лет – но так чтобы бурлило… нет, этого он не заметил.

– Янек, после того как провернул очередные выборы в Раду, вконец с катушек съехал, – продолжил меж тем Нечипоренко. – Грёб под себя всё, до чего мог дотянуться. Даже «своих» стал обижать, а о «чужих» и речи ни шло. Не удивительно, что наша внутренняя олигархия стала от него постепенно отворачиваться. Я в то время преподавал: не важно где и не важно что – дело прошлое! Но настроение молодёжи я тогда понимал хорошо. И не только понимал, но и поддерживал. Душно тогда было всей Украине, а её молодёжи так тем более!

– Да отчего душно-то? – не удержался от вопроса Вяземский.

– Да от собственной несостоятельности! Но это я только теперь понял. А тогда, как и многие, валил всё на Россию. Я ведь в то время под Аверченко творить пытался. И в одном из рассказов сравнил отношения Украины и России, как если бы маленькому мальчику пришлось спать в одной постели со старшей сестрой. С одной стороны вроде и мягко и спокойно, а с другой – особо-то и не пошевелишься. А уж коли она в твою сторону шевельнётся, то может так придавить к стенке, что воздух ртом хватать начнёшь! Тот рассказ очень моим студентам понравился. Молодежь ведь пуще других возрастов к свободе тянется. Но коли нет свободы на востоке, то глаза невольно начинают искать её в других частях света. На севере та же Россия, да тётка Белоруссия в старой майке с буквами СССР на груди. На юге море, да Турция – не вариант. Остается запад. А он, по моде одетый красавчик, уже давно призывно рукой манит. Мол, давайте, ребята, ко мне. Тут и дышится свободнее, и кормят лучше, да и к стенке никто никого не прижимает.

Старик, сейчас много чего пишут, но я-то знаю: той осенью никто такого развития событий не ожидал. Наверное, кого-то в каких-то лагерях готовили и вбросы информационные регулярно делались, но на то, что всё это сможет так скоро сработать, вряд ли кто рассчитывал. Ну, устроили студенты бузу в центре Киева, так не в первый же раз? Кто это тогда всерьёз воспринял: пусть и великовозрастные, но всё же дети – пошалят и разойдутся! Однако влада решила на этот раз разобраться со смутьянами по-взрослому. Натравила на ребят «титушек». Пролилась кровь. Родителям студентов такой оборот дела, понятно, не понравился. Пришли они защитить и поддержать своих детей. Поставили на площади Независимости палатки, чтобы сделать протест круглосуточным. Так возник Майдан. И были в то время собравшиеся там люди ликом светлы и помыслами чисты. Не улыбайся! Именно так на первых порах и было. Вот в этот самый момент России бы Майдан и поддержать. Не смотри на меня так удивлённо. В этот момент помощь России, если бы она людей ни от чего не отговаривала, а против вороватой власти поддержала, приняли бы на ура, я тебе отвечаю! Скажу больше, эту помощь многие ждали. Но Россия в своём имперском высокомерии решила до конца поддерживать «своего сукина сына». И промахнулась. Во-первых, Янек никогда не был истинным другом России. Просто косить под такого этому бывшему братку было тогда выгодно. Во-вторых, в Кремле ни черта не разобрались в настроениях тогдашнего украинского общества. Там ведь как решили? Если говоришь по-русски – поддержишь Россию! А на Украине к тому времени многое было уже не так. Основная масса общества разделилась на укроязычных, русскоязычных и русскоговорящих. С первыми двумя категориями думаю, старый, тебе всё понятно?

– Более – менее, – подтвердил Старх. – для первых родным является украинский язык, для вторых – русский.

– Верно мыслишь, – одобрил Остап. – Что до русскоговорящих, то из тех, кто предпочитал мове русский язык, таких на тот момент было большинство. Нас было большинство. Так чем же мы, русскоговорящие отличаемся от тех и от других? Менталитетом, старик, менталитетом! Чтобы у тебя в мозгу прояснилось, я сейчас кое что огрублю. Так вот, у русскоязычных менталитет российский, у укроязычных менталитет хохляцкий, то есть жестко украинский. А вот у русскоговорящих менталитет мягко ураинский. Въехал?

– Честно говоря, пока не очень.

– Поясняю. Большинство шагов, предпринятых в те годы Кремлём в сторону Украины вызывали: у укроязычных – приступ злобы, у русскоязычных – безудержную радость, а вот у русскоговорящих – или настороженное молчание, или недовольное ворчание. Да, мы продолжали говорить и думать на русском языке, но родиной своей считали Украину, и любое покушение на её суверенитет принимали за личное оскорбление.

В общем, соседи подкачали, и врожденная любовь к Росси в душах русскоговорящих граждан Украины стала постепенно угасать, а каждое неосторожное высказывание российского руководства в адрес Майдана вызывало резкое противодействие. Обзываете нас фашистами? Будут вам фашисты! И вот уже нацистские молодчики – не фашисты, конечно, нет; это слово еще долго будет запретным в Украине – составили ядро активных защитников Майдана. Обзываете нас бандеровцами? Будет вам Бандера! И вот уже огромный портрет Бандеры, к которому большинство граждан Украины доселе большого пиетета не испытывали, вывешен на фронтоне здания на Крещатике, а знамёна УПА реют над Майданом. Я бы ещё привел примеры дурости вашего руководства, но извини, хочется пи-пи.

Надо сказать, что откровения ушедшего в туалет Нечипоренко когда-то Майорова для самого Вяземского таким уж большим откровением не стали. Самое начало Майдана он тогда не отследил: те дни пришлись на переезд в Рагвай. Однако потом принимал самое деятельное участие в обсуждении в инете киевских событий. Друзей, которых по классификации Нечипоренко можно было отнести к русскоговорящим украинцам, предостерегал от чрезмерной эйфории по поводу перспектив «революции достоинства». Россиян, которые отмечались уж больно резкими, порой грубыми высказываниями в адрес происходящих на Украине событий, пытался урезонить, даже пристыдить, призывая соблюдать приличия. Изредка вступал в диалог даже с представителями «Правого сектора», найдя среди них довольно адекватных оппонентов. Это продолжалось до тех пор, пока ещё оставалась надежда изменить что-то с помощью слов. Потом зазвучали выстрелы и начали гибнуть люди, как среди сторонников Майдана, так и среди вынужденных защитников подлого и трусливого «владыки», власть которого дальше здания на Банковской уже похоже не распространялась. Вяземский, решив, что кровь чернилами не смоешь, прекратил участвовать в обсуждении, хотя за происходящим по-прежнему следил. Затем был звонок от Сержа Одоецкого и предложение о сотрудничестве с возглавляемым им изданием. По событиям на Украине Вяземский отослал тогда в Нью-Йорк три рассказа. Все рассказы были напечатаны, имели определённый успех и даже были перепечатаны некоторыми американскими изданиями.

Старх посмотрел на стол. Огрызки фруктов, шоколадные, хлебные и сырные крошки, шкурки от красной рыбы, пустые банки из-под консервов. Всё это Вяземский завернул в газету, которая выполняла во время трапезы роль скатерти, газету затолкал в пакет, засунул туда пустую бутылку из-под виски. Недопитую бутылку коньяка тщательно закупорил и убрал в сумку.

Вернулся Нечипоренко. Старх посмотрел наверх. Там под багажной полкой, на специальной панели, рядом с розеткой располагался индикатор посещения туалетов. Одна из лампочек теперь горела зеленым цветом. Старх встал, прихватил пакет и вышел из купе. Когда вернулся – Нечипоренко уже спал прямо в одежде.

«Жаль, – подумал Вяземский. – Я бы его расспросил про фамилию и чубчик. Ну да ладно». Рзложил кровать, быстро застелил постель. Потушил свет и улегся, накрывшись прохладной простыней.

Проснулся Старх от храпа. Поезд стоял. «Значит уже Святошино». Это был, собственно, Киев, но до главного вокзала оставалось ещё минут двадцать езды. Вяземский обратил внимание на то, что Остап спит раздетым, накрывшись по грудь одеялом. Видно ночью вставал.

При наличии биотулетов проводник никого не будил. Успеют пассажиры и умыться и собраться. Старх достал несессер, накинул на шею полотенце и вышел из купе. Пока приводил себя в порядок, думал о Нечипоренко. Не давал покоя его храп. Заснувшие в пьяном угаре храпят обычно заливисто и громко. Остап храпел, можно сказать интеллигентно, потому во время движения поезда сну Вяземского и не помешал. Что же тут плохого? Только одно. Всё, что ночью говорил Нечипоренко, получается, нельзя было отнести к пьяным откровениям, хотя сам он и пытался произвести именно такое впечатление. Что это? Осторожность привыкшего ждать удара в спину человека: мол, был пьян, ничего не помню. Или Остап агент СБУ и пытался прощупать Вяземского на предмет: тот ли он за кого себя выдает? А если и так? Как сказал Дядя Миша: расколоть «дилетанта» практически невозможно, если только поймать за руку. А до этого ой как далеко.

Вяземский вернулся в купе. Нечипоренко не было. Поезд меж тем уже останавливался у платформы главного вокзала. Уйти не попрощавшись было бы невежливо. Старх приготовил вещи к выносу и сидел на полке в ожидании попутчика. Мимо купе проходили люди с сумками и чемоданами. Наконец появился Остап. Увидев Вяземского, слегка растерялся.

«Ага, а он, видимо, как раз и рассчитывал, что я уйду по-английски. Обломись, приятель!»

– Будем прощаться? – улыбнулся Старх. – Я в Киев не на один день, может ещё и свидимся.

– Конечно, – излишне бодро ответил Нечипоренко, пожимая протянутую руку. – Ты вот что… Если я ночью чего лишнего…

– Не беспокойся, ты всё говорил по делу, – заверил его Старх.

– Действительно? – усомнился Остап.

– Зуб даю, – улыбнулся Старх и, выйдя из купе, покатил чемодан к выходу.




Комментарии читателей:



Комментарии читателей:

Добавление комментария

Ваше имя:


Текст комментария:





Внимание!
Текст комментария будет добавлен
только после проверки модератором.