Белый мамонт
Анна Величко  «Телефон»


Телефон

  

       Страшно признаваться, но когда-то я был влюблён. По-настоящему. Годы назад я был окрылён своими чувствами, был словно на небе… Но хватит красивых слов, скажу проще – я был абсолютно счастлив, словно герой какого-нибудь паршивого стихотворения времён серебряного века.

       Мне было двадцать, может чуть больше. Даты быстро стираются из памяти душевных стариков, застрявших в прошлом, пускай я уже и перешагнул порог тридцатилетия.

Не считаю себя старее или хуже многих конечно же, но прекрасно понимаю, что это время уже не моя молодость, и такое совершенно не скорбно признавать.

Но я отвлекся, всегда отвлекаюсь на этом моменте. Страшно неприятно рассказывать такие истории, окунаться в воспоминания…

       Быть может, мои дети, которые когда-нибудь появятся на пороге рая, выслушают эту историю, покачают головами, вздохнут – и оставят меня в покое. Это лучшее из возможных зол.

       Все же, вернусь к старому, пускай даже в собственной голове подобное перебирать тошно, не то что вслух говорить. Рассуждения – редкостная гадость. Ну да ладно.

       Мне тогда было двадцать, может чуть больше.

И я уже как месяц жил с девушкой.

       Красивая она была, на редкость красивая…

Никогда я на самом деле не понимал, чем ей меня удалось зацепить.

Особым умом Лиза в студенчестве не блистала, талантов у нее не было, говоря проще – была она обычная девочка-пустышка, пусть и с лицом греческой богини любви. Тогда мне этого хватало, годы назад мне это казалось прелестным, милым, да и вообще лучшим из того, чего я смог бы добиться, оставаясь самим собой – тощим, не самой привлекательной внешности парнем, пусть и с задатками в физических науках, за которые я бы с радостью душу продал.

       Лиза была моложе меня на год и обладала скверным характером, хотя о последнем не подозревала совершенно.

       Всё связанное с ней-студенткой, я помню так, словно это происходило от силы день назад.

       На самом деле время, проведенное вместе с Лизой - ужасная картина, которая заставляет меня временами приложиться к бутылке.

       - Ты… говорила мне мама… не переезжай к этому… - бормочущая ругательства девушка с гривой огненных волос, сжимающая в руках мой телефон, извиняющийся я, кухня и шкафчик, из сервиза которого пропало в тот день несколько блюдец, упав осколками в мусорное ведро.

       Я все терпел, все переносил с удивительной стойкостью.

       - И кто она? Ну, давай! Удиви меня… - цедя сквозь зубы новое острое словцо, девушка тогда швырнула в меня первую попавшуюся ей под руку вещь – сахарницу. Осколки рассыпались по полу, я почувствовал, что сахар сыплется за шиворот.

       - Одногруппница, - у меня было великолепное самообладание, я вообще был самым спокойным человеком в мире с линзами толще глазных яблок. – Не надо этого, не надо скандалов, у меня есть только…

       - «Только ты». Сто раз слышала это! Ничего нового… Говорила мне мама… Вот соберу вещи – и хоть всех своих одногруппниц сюда зови, сюда, в нашу квартиру! В наше гнездо!

       - В мою квартиру.

       Никогда, сколько себя помню, не любил скандалы. Я вообще был крайне черствым на любые эмоции и чувства, пускай и огонь моей пошлой любви к Лизе невозможно было укротить или погасить, от этого он вспыхивал только сильнее.

       Но что там таить! Я сам себя и гасил с удивительным упорством, уступая место сердца холодной логике, которую так ненавидела моя девушка, не знавшая такого понятия как «аргумент».

       В тот раз она страшно вспылила, пускай этого мне не хотелось.

       - Подавись своей квартирой! Всем подавись!.. – вновь зашедшись грязной руганью, Лиза швырнула в меня мой же телефон, толкнула меня в стену, пробегая мимо – и вылетела из кухни в ванную, нарочито громко хлопнув хлипкой дверью, оставив после себя лишь осколки и желчь.

       Тогда я извинялся невыносимо долго, даже нарвал живых цветов с клумбы и признал, что повел себя как последний урод, не упомянув более ни о чем.

Я был готов почистить все контакты и вообще съесть телефонную трубку ради своей обожаемой подруги, но делать это мне не понадобилось – моя единственная связь с окружением издохла, повредив и свой неубиваемый до встречи с прекрасной Лизой экран, и свои электронные внутренности.

Денег у меня, конечно же, не было. Откуда они могли взяться у полунищего студента физического факультета, снимавшего квартирку в захолустье, в которое редкий водитель завозил свою желтую колымагу маршрутки?

Это сейчас я могу сказать, что был истинным идиотом всю свою «молодость», проведенную рядом с Лизой, но тогда я даже подумать о таком не мог, не то что заикнуться.

Она была прекрасна. Просто прекрасна, и все ее недостатки щедро покрывались этим. Истинная меценатка, одарившая меня своею пагубной любовью, эта девушка не могла не захватить некогда пылкое сердце вчерашнего мальчика, умевшее брать верх над разумом.

       Но телефон был мне так же необходим, как и Лиза. Это была единственная важная для меня вещь наравне с девушкой и физикой.

       Смутно помню свои прогулки мимо магазинов с пустым разглядыванием витрин и выворачиванием карманов в попытках отыскать что-то больше пресловутой сотни, отложенной на пиво, которое Лиза любила, пожалуй, еще более страстно, чем я ее.

       Так же смутно помню я и момент, когда в одном из ларьков использованных чудес техники мне удалось приобрести простейшую телефонную трубку, ловившую связь через раз и выдававшую помехи посреди разговоров.

       Она была моим лучшим приобретением.

       Когда я отдал за телефон все остававшиеся у меня деньги, он разразился музыкальной трелью, отобразив на своем экране простенькую фотографию лица какой-то девушки.

       - Алло! Это Оля? – слышать женский голос, отличный от Лизиного, было столь странно, что мне с трудом удалось не бросить трубку сразу же из боязни расплаты со стороны пассии.

       - Нет. Вы ошиблись номером…

       - Простите! Неловко вышло.

       - Да, я надеюсь, что Вам повезет в следующий раз, - тогда я просто прекратил разговор.

       Моя SIM-карта никогда не принадлежала никакой Оле, уверенность в этом меня не покидала.

       Когда я пришел домой, осчастливленный покупкой, Лиза устроила мне новый скандал, в котором пострадала пара магнитов с холодильника, что кусками пластика легли на дно мусорного ведра к осколкам блюдец.

       Она была слишком пылкой натурой.

       И именно тогда, ночью, когда моя возлюбленная уже спала, утомленная скандалом и спешным примирением, телефон зазвонил вновь, и все тот же голос девушки с фотографии произнес в трубку:

       - Простите… Глупо так звонить, конечно… Поздно уже... Меня Марина зовут, а Вас?

       Я и сам не понял тогда, почему ответил ей. До сих пор не понимаю, если честно. Может, не смог проигнорировать столь необычное знакомство, а может и увидел в этом звонке шанс позлить Лизу… Не знаю, что тогда на меня нашло.

       Общались мы с Мариной долго. Я ушел от своей девушки в ванную и говорил, говорил, говорил, пока мои голосовые связки не начали проситься наружу через рот по пересохшему от волнения горлу.

       Мне было хорошо. По-человечески хорошо. И, собственно, все.

       Марина оказалась чудесной девушкой, чей номер оказался просто сохранен в памяти телефона, пускай и без имени, зато с фотографией милого личика.

       Всегда был падок на внешность, если честно.

       - С кем ты там постоянно говоришь? Минут тридцать трещишь, не надоело? – во время одного из ночных разговоров на мое плечо легла рука сонной Лизы, что каким-то образом смогла бесшумно оказаться в ванной.

       Сейчас-то я понимаю, что просто не заметил, как она вошла. Но тогда… тогда я испугался. Я вообще был странным человеком тогда. Трусом был.

       Даже признавать это не стыдно, ей богу.

       - Нет, не надоело… - мой голос был настолько тих, что я сам с трудом мог понять, что говорил. – Мне просто нужно…

       - Что тебе нужно? Интересно послушать, – облокотившись о дверной косяк, Лиза смотрела на меня, и ее зеленые глаза горели ненавистью, они пылали ей.

       Тогда я подумал, что она меня совершенно не любит, и был совершенно прав, пусть и не смог этого никогда более признать.

       - Говорила мне мама… - привычно причитала моя девушка через полчаса, собирая вещи в чемодан.

       Так и хочется добавить снова, что Лиза всегда была пылкой.

       - Не уезжай, ты не понимаешь… - молил я, но получил на это лишь слезы и ругательства.

       Жизнь с момента расставания покатилась по наклонной.

Я оказался один в съемной квартире, полунищий студент с очками толще глазных яблок, никому не нужный и просто жалкий.

       Меня бросили друзья Лизы, в какой-то момент осталась только Марина, и она стала моим солнцем, разговоры с которым были единственным способом унять бьющееся в груди пылкое сердце.

       Эта чудесная девушка, чье лицо я знал только по фотографии, могла, казалось, вести беседы о чем угодно. Квантовая механика, Кант, инфузории? Пожалуйста! Картины Ван Гога? Я сам столько о них не знал тогда, сколько смогла рассказать она.

       Марина никогда не заикалась о любви или симпатии, но я понимал, что между нами истинная химия. Это были не пошлые чувства, которые я испытывал к Лизе, нет.

       Это было что-то совершенно другое.

       Жизнь моя рушилась, и только Марина поддерживала меня в те тяжелые дни, за что я полюбил ее всем сердцем.

       Отец, словно подгадав худший момент, слег с инфарктом. Пришлось выехать из съемной квартиры, ухаживать за ним, своими глазами увидеть смерть последнего близкого человека.

       Память моя любезно заблокировала это воспоминание, доставать его из глубин разума тяжело, но приходится это делать. Приходится… в любом случае, прекращать рассказывать историю собственной жизни уже поздно.

       В день, когда Марина позвонила в последний раз, я сидел и курил на кухне сигареты из отцовской пачки, кашляя и кривя лицо от их непривычной терпкости.

       - Мне бы хотелось тебя увидеть. Уже месяц как общаемся, и все по телефону… - неловко пробормотал тогда я в трубку, чувствуя странную горечь во рту.

       - У тебя что-то случилось?.. Да, хорошо бы было встретиться, я думала об этом, правда думала… - помехи заглушили голос Марины особенно сильно, я едва мог различить хоть какие-то звуки.

       Спустя несколько секунд звонок оборвался.

       Это был наш последний с ней разговор.

       Искал ли я ее? Да, конечно, искал, смотря на фотографию в телефоне, как на единственное, что осталось от Марины.

       Я невольно ловил себя на том, что пытался разглядеть ее прелестное лицо в любой толпе, отыскать его где угодно. Я звонил на сохраненный номер, но натыкался лишь на фразу о «зоне доступа».

       На этом все и закончилось. Весь наш роман по телефону.

       Лиза вернулась ко мне спустя месяц. Я продолжал учебу, живя в квартире, некогда принадлежавшей отцу, навещал его могилу, пытался существовать и вновь воспылать прежними чувствами…

Не вышло.

       Годы летели, но я остановился в старых датах, замер в том дне, когда звонок Марины оборвался.

       И сейчас, спустя почти десять лет, я наконец понял причину всего этого, пускай и правда пришла ко мне слишком поздно.

       Мне все те же двадцать, а может и чуть больше лет, пускай я и постарел благодаря разлуке.

Я не изменился в душе, оставшись все тем же трусливым парнем с очками, набравшими с годами пару миллиметров толщины, хотя и пытался бежать от себя.

       Марина осталась все той же двадцатиоднолетней девушкой, что и десять лет назад. 

       Она действительно красива, мила на фотографии, а ее дом всегда в идеальном состоянии, и теперь я понял, что в свою квартиру, в которой меня ждет Лиза, я не вернусь.

       - Я скучал… - мне нечего сказать, совершенно нечего. Остается только преклонить колено и зарыдать.

Отыскать свою любовь мертвой на кладбище – испытание, которое всегда тяжело преодолеть. Найти ее в одной могиле от собственного отца – совпадение, которое можно пережить. Все можно перетерпеть, это не сложно, надо просто собраться с силами.

Только дата смерти Марины не дает мне покоя, когда я стою перед ее фотографией на коленях и рыдаю в голос, наплевав на все.

Истинная любовь всей моей жизни погибла еще до того, как позвонила мне в первый раз.

Старый телефон залился нудной, прерывающейся трелью, когда сердце налилось разрывавшей его болью, и я улыбнулся впервые за десять лет.

 

  

       По приезду на дачу Димахиных

 

             Дорога длинна…

      — Добрались! Доехали! — дивился дьякон Даниил Данилович Донской.

      «Дальняя дорога, дорогие… Да, довольно дальняя!» — думала дама души Даниила Даниловича — Дарья Давидовна Донская.

      — Дурная дорога! — додумалась добавить дочурка — дивная девятнадцатилетняя Дианочка Данииловна.

      «Дураки» — дулась Дуняша, домработница.

      — Давай-давай! Дописывай! — Дарья Давидовна довершила Дуняшины думы.

      «Дела…» — Дуняша достала документ.

      Дарья Давидовна диктовала. Дуняша дописывала: «Денис, дорогой! Доехали, добрались! Дивный дом, доктор! Дивная дача Димахиных! Дней двадцать дадите? Дадите, да? Думается, дадите!

Друг детства

 

Даниил Данилович Донской»

      Дуняша дописала «документ». Добежала до дачи Димахиных. Доктор дочитал. Дописал: «Дадим! Двадцать? Да двести!». Дал девушке драник.

      Дуняша добежала до Донских, дожевывая дорогою драник. Дала «документ», дополненный доктором.

      Даниил Данилович думал, добираясь до дачи: «Долга дрянная дорога! Дорога деньгами… Да друг дороже для Даниила Даниловича! Детства друг! Денег даст друг? Должен дать! Доктор — должник».

      Дом Дениса Димахина дивил духотой. Дивил драным, дешевым диваном, деревянными дверьми. Дурной дом! Даже Дианочке дома душно. Дыры да доски для Дианочки — дурь, дешевка, дрянь.

      Дарья Давидовна, добравшись до дивана, докладывает доктору:

      — Дианочка Донская — душка! Домашняя девочка!

      Доктор думает, докуривая. Дарья Давидовна договаривает:

      — Девятнадцатилетняя душечка! Дородная, добрая… Дивная девочка, доктор! Дивная!

      Доктор думает, добавляет:

      — Девяностокилограммовая девятнадцатилетняя девочка. Да… дородна Дианочка!

      Дуня додумывает, дошивая драную дубленку: «Дианочка — дылда».

      Дарья Давидовна давит, давит дочуркой:

      — Да доктор! Дианочка — добрейшей души девочка!

      Дуняша думает, дошивает.

      Даниил Данилович добавляет:

      — Доктор! Дайте дорогому другу детства десятка два драников! Друг долго добирался… дорога долгая…

      Доктор дивится:

      — Дать? Драники? Да-да! Дам!

      Денис Димахин добегает до дивной дочери друга детства. Дианочка дрогнула. Доктор дернулся, дрогнул, дыхнул дымом:

      — Домашняя девочка, да? Довольно дурить доктора!

      Дали драники.

      Даниил Данилович доволен:

      — Душисты драники, дорогой друг!

      Дианочка дожевывает девятый драник, думает: «Доктора — дураки!»

      Дуняша дошивает драную дубленку.

      — Друг! Денег давал до двенадцатого декабря! Долг. Двенадцатого декабря двадцатку дал? Двадцатое декабря даже далеко! Деньги, друг, деньги! — допрашивает Даниил Данилович Дениса Димахина.

      Дианочка допивает донник. Друг детства довольствуется драником. Думает: «Долги? Да… Дела…»

      Думает, думает, додумывается до диалога:

      — Да, да… Дам денег, друг! Дам, дорогой Даниил Данилович! Дам… Душист донник, Даниил Данилович! Допивайте донник!

      Даниил Данилович дивится, дохлебывает данный Денисом Димахиным донник. Думает: «Действительно, душистый донник!»

      До доктора доходит: «Да друг детства — дурак! Даниил Данилович — дурак!»

      Дуняша думает: «Даниил Данилович — диванный диктатор! Дианочка — дура. Дарья Давидовна — дрянь. Дали домработнице драную дубленку. Домработнице диктовали днями документы. Дали дубленку. Думают: «Дуняша довольна!» Дураки. Дубленка — дрянь».

      Дарья Давидовна допрашивает доктора:

      — Дети? Деньги? Душа? Дом?

      Доктор докладывает:

      — Дети доктора — дела. Деньги? Деньги — долгами. Добр душой. Доверчивый дурак. Дом — дача Димахиных. Довольны? Думается, дам Даниилу Даниловичу десерт.

      Денис Димахин, дрогнув, достает дивную дыню. Дианочка дрожит. Думает: «Дыня… Дыня!»

      Даниил Данилович дыню дорезал, дал дочери дольку. Дал даме души дольку. Дал домработнице дольку. Денису Димахину дал.

      Доедают.

      Довершили дела Донские. Довершил дела Димахин. Долг… Думается доктору: «Даниил Данилович, друг детства, добавит дней долгу. Довольный драниками да донником, Даниил Данилович, думается, добавит дней!»

      Донские дрыхнут. Домработница Дуняша дошивает дубленку. Доктор Денис Димахин доволен Дуняшей, додумывает: «Дуняша — дивная девочка! Домашняя, добрая, дошивает дубленку долго-долго! Дивная, дивная девочка!»        

      

 




Комментарии читателей:



Комментарии читателей:

Добавление комментария

Ваше имя:


Текст комментария:





Внимание!
Текст комментария будет добавлен
только после проверки модератором.