Белый мамонт
Сергей Кручинин «Танго для кошки»

Театральная повесть

 

Действующие лица:

1.      Рафаэль Викторович Бумагин – ослепший известный танцор, коллекционирует шляпы и трости.

2.       Соня – дочь Бумагина, живёт с матерью в другом городе, готовится выйти замуж за испанца и покинуть СССР.

  3.     Вера Григорьевна – его двоюродная сестра. Её неуёмная энергия распространяется не только на дочь, но и , как ей кажется, «горемычную» судьбу брата, которую она упорно хочет пристроить под крыло какой-нибудь добропорядочной вдовушки.

4.      Аня – дочь Веры Григорьевны, готовится поступать в театральное училище.

5.      Лёва – ученик Бумагина, студент театрального училища.

6.    Рита Лотис – увлекается нетрадиционной медициной, её давняя страсть  рок-н-ролл, намерена покорить сердце Бумагина.

7.   Мелисса Карловна – партийный работник, пишет диссертацию. Стратегическая цель – увлечь собой Бумагина.

8.      Настя – лирическая соседка Рафаэля Викторовича.

9.    Молодого Рафаэля и его бывшую жену Дину в воспоминаниях – мистериях обычно играют исполнители  роли Сони и Лёвы.

10.    Голоса за сценой.

11.    Доминошники, соседка Майка, её муж и студенты с гитарой, поющие насмешливые песни – резюме.

Пролог и Эпилог должны быть сняты «на цифру» и демонстрироваться проектором на большой экран.

Время действия – эпоха М. С. Горбачёва.

 

Пролог

    Из темноты, из тишины начинает прорастать одинокий звук, постепенно насыщаясь обертонами, диссонансами   кажется, уже одновременно звучат все трубы мощного органа или тысячеликого хора.  Параллельно появлению звука в темноте начинает светиться тонкий лучик, будто плотную ночь, как чёрную фотографическую бумагу, проткнули штопальной иглой. Луч разрастается, сквозь колеблемую воду, сквозь толщу времён начинают проявляться пока ещё смутные черты знаменитой картины Сурикова «Боярыня Морозова».

   Мощный звук кластера обрывается, уступая колокольному звону: вскинутое к небу двуперстие, истовые огромные глаза боярыни в высокой боярской шапке – полулежит в розвальнях; в снегу в полуистлевшей нательной рубахе босой юродивый, голова прикрыта драной тряпицею, тянет к боярыне двуперстие. За санями бежит мальчик в меховой круглой шапочке, слева молодуха в цветастом платке взирает на боярыню с испугом и скрытым удивлением.  Изображение исчезает, словно погружаясь в водные глубины, картина меняется. Набатный звон сменяется праздничным. Нарядная толпа на бульваре провинциального сибирского города, жидкие молодые деревца, низкий штакетник, чеховские персонажи – форменные фуражки с кокардами военных, учителей, гимназистов, купеческие котелки, дамские шляпки с вуалями, щёгольские, заломленные на затылок канотье… У торца только что отстроенного торгового корпуса на высокой лестнице пожарный в блестящей каске с предохраняющим гребнем проверяет трубу – сегодня торжественное открытие нового прекрасного здания, о чём на тумбе афиша: «Царь Фёдор Иоаннович».

   Внезапно из-за тумбы выбегает странный тип, на голове радужный ирокез, на голом теле кожаная куртка-косуха с шипами-заклёпками, в руках – Шапка Мономаха. Лавируя, ныряя между гуляющими, он продирался к нервно газующему сияющему мотоциклу с точно таким же мотоциклистом с  ирокезом. Тот воровски оглядывался, поджидая подельника. Подбегая, парень натянул Шапку Мономаха как шлем и вскочил на заднее сидение. «Чёрт, чёрт!» – взвизгнули женщины. «Держите! Самозванец, калужский вор!» – указывал перстом в сторону удаляющегося мотоцикла пожарник со своей высокой лестницы… Захлёбываясь, тревожно звонила пожарная рында.

 

 Первая глава

  Какое странное видение! Опять эта Шапка Мономаха меня преследует,  это произнёс высокий пожилой человек в зелёной охотничьей шляпе с пёстрым ястребиным пером у тульи и кошкой на руках. Он стоял у настежь открытого окна мансарды. За окном бушевал май, было то благословенное утро, когда весёлое солнце гравирует молодые зелёные листики всё это великолепие киношно-целлулоидно отражается в чисто вымытых окнах. 

Уж не дать ли тебе таблетку? – озабоченно спросил человек кошку. – Ты так рвёшься на чердак к этим грязным котам. Сказать правду, мне тоже хочется на чердак, но не к твоим похотливым котам, а в моё солнечное детство. Как тогда, перекинуться через подоконник, два шага по карнизу, потом по гремящей крыше и нырнуть в слуховое окно. Но только так, чтобы не заметил злой печник, домовой слесарь старик Склянкин. А там уж друзья-товарищи – стратегический штаб борьбы с мальчишками соседнего двора. Вот так, дорогая Луиза Катарина фон Фишер, придётся тебе всё-таки давать таблетку. Ты слушай. Иногда туда на чердак приходила моя мать, ну понятно, по лестнице, не как мы, по крыше. Помнится,  это было уже после её отсидки в лагере. Я пошёл в первый класс,  а её арестовали за исторически неверную трактовку областничества. И вот там, на чердаке, она пересказывала нам истории Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Наизусть, представляешь? Наизусть. Не то, что твои коты, крикуны полуночные. Мы как-то теплели душами, агрессивность наша к соседским мальчишкам исчезала. Да, Катарина, потом я узнал, что Конан Дойль помог маме выжить в лагере.

Во дворе мужики играли в домино, доносились звонкие смачные удары по обитому жестью столу. – «Народ безмолствовал», – сказал Пушкин, – И забивают козла, добавил бы я. На всё! Как ты считаешь, Котя? – несколько театрально произнёс человек у окна.

Ставь шестёрку, чего тянешь! – раздался требовательный хриплый голос регулярно пьющего человека. Хлопнула дверь в подъезде, и по асфальту застучали чёткие каблучки.

 Ой-ой-ой,   заквохтал хриповатый.

Майка с сумками, сказал другой. В магазин пошла, скоро свадьба.

Ставь же!

Последовали два звонких удара.

Лабарданс, удовлетворённо заключил хриповатый.

Рыба, что ль? – спросил кто-то.

А ты не видишь?

 Почему лабарданс-то? – удивился молодой голос.

Классику надо знать, благодушно ответил хриповатый. – В «Ревизоре» у Гоголя так называют треску.

Откуда ты такой благородный?

По молодости в театре играли-с.

Сейчас бы той тресочки копчёненькой, да под пиво, сказал молодой.

Ишь, чего захотел! При сухом-то законе и рыба не ловится.

Ты эти свои антисоветские замечания оставь, лучше фишки мешай.

Эй, мужик, весело крикнул хрипатый, ты шляпу-то сними, простудишься!

Ты что, оборвал его другой, не знаешь что ли? Это знаменитый танцор Рафаэль Бумагин, во всех самых важных концертах участвовал. Софит взорвался – он ослеп.

 Ну, извините, я ж не знал.

Не знал. А говоришь, актёром был.

Да, когда же это было! Я же уезжал.

Понятно, адрес известен. Я не злой, примирительно ответил хрипатый, тебе не пожелаю.

Человек в шляпе поморщился и с раздражением, но аккуратно, закрыл высокие створки окна.

 Быстро меня списали, быстро. Так ведь, Котя-Катарина? Объясни мне, что означает тот образ, который я увидел в последний миг, когда взорвался софит? В его зеркале появилось искажённое моё лицо, с дразнящим красным языком, в той же Шапке Мономаха, что была на мне – мы тогда репетировали Бориса Годунова – мечту всей моей жизни. В отражении  был я и не я. То был отвратительный лик грехов моих. Потому я и ослеп? Но ведь не совсем ослеп, силуэты я вижу. Кроме того, я обнаружил, что чувства мои стали иными, более острыми. Я стал гораздо лучше слышать и ощущать пространство. Раньше такого со мной не было. Может быть, это своеобразный подарок судьбы? Я должен им воспользоваться, во мне ещё много сил, мне представляется, что сейчас я мог бы танцевать даже лучше, чем прежде. Всё-таки накоплен огромный опыт. И что же с ним делать, только преподавать? Конечно, танцевать мне вряд ли разрешат, просто побоятся. Не за меня, за себя побоятся как бы чего, не дай Бог, не вышло. Я их могу понять, но абсолютно уверен, что существует какой-то способ доказать, что я могу танцевать, и даже лучше, чем прежде. Слушай меня внимательно, Котя. А если протанцевать на крыше? Придумать особый выразительный танец, ведь я эту крышу, карниз и слуховое окно знаю с детства, наизусть. В последнее время часто вижу во сне, ощущаю все её загогулины, рёбра металлической кровли, решётчатую деревянную дверь слухового окна. Это ведь хорошая мысль, Котя, потрясающая, хоть и авантюрная. Пусть все увидят – Рафаэль Бумагин не умер!

Он посадил кошку на плечо и решительно подошёл к зеркальному, во всю стену, огромному стеллажу. Сдвинул одну из створок, обнажив целую коллекцию, как в антикварном магазине, шляп разных времён и народов, снял с себя охотничью. Подыскивая ей место, привычно, как ориентира, коснулся пальцами креста на Шапке Мономаха, затем, чуть пошарив руками на другой полке, достал чёрную шляпу-котелок и надвинул её на величественный купол своей головы.

Меняем шляпы, господа, произнёс он торжественно, меняем судьбы.

Рядом стоял письменный стол, на котором стеной возвышалась записывающая и воспроизводящая аппаратура. Пощёлкал тумблерами, и грянуло танго Оскара Строка. Рафаэль Викторович пошёл кругами, горделиво откидывая голову на всякую затактовую синкопу, приговаривая: «Думать надо, думать надо, Котя».

Неожиданно зазвонил телефон, Рафаэль Викторович приглушил звуки бушующего танго и порывисто схватил телефон. «Ты, Лёва? А я думал, сестра, которая должна была на днях приехать. У  тебя новая идея? Приходи, приходи. Да, у меня тоже кое-что наклёвывается. Буду рад с тобой обсудить. Жду». Рафаэль Викторович опустил трубку на аппарат и сел в кресло, устроив кошку на коленях, аккуратно потянулся к коньячной бутылке и уже наполненной рюмке. Дотянувшись, иронично запел ещё свежим голосом: «Ты согрей мои старые чресла, дай-ка вспомнить былые деньки». Шляпу он не снимал, в обеих руках, как святыню, грел коньяк.

Хороший коньяк, Луиза, пробуждает мысль и обостряет её. А в небольших количествах даже продлевает жизнь. Ну что, Луиза Катарина фон Фишер, проверим божественность напитка? Франция, Армения или цыганский табор? – он поднёс рюмку к носу кошки. – Ну же, что скажешь?

Кошка недовольно мяукнула и начала требовательно, тревожно рычать, как умеют делать это только кошки.